дорога стихла. Комендатура у развилки осела на ночь — два окна да фонарь над крыльцом.

Снег был сухой, скрипучий. Шли, как Третьяк учил на марше: с пятки, мягко, перекатом. Сибиряк вёл. За ним Воронин, за Ворониным Гридя с мешком и саквояжем, дальше Дед. Третьяк ушёл вбок, к Слободке. Растворился в темноте без следа.

Узел стоял в стороне, в отдельной избе с пристройкой. От пристройки к столбам уходил провод — толстый куст в скобах. У дверей маячил часовой. Топал на месте. Бил рукавицей о рукавицу. Замёрз. Курить нельзя — устав. Оттого мёрз вдвойне и думал об одном: скорей бы смена.

Воронин лёг за поленницей. Смотрел. Полминуты, минуту. Часовой ходил по тропке — от двери до угла и обратно. У угла на миг пропадал из света. Один шаг в темноте, на повороте. Туда.

Дед уже был в той темноте. Зашёл широко, от столбов. Стоял у угла, вросший в стену, тяжёлый, неподвижный — как всегда перед делом. Воронин дал знак: два пальца. Дед не кивнул, не подал виду. Просто часовой в очередной раз дошёл до угла, утонул в тени на полшага — и стены вдруг стало больше. Тихо не вышло до конца — немец успел рвануться, каблуки пропахали снег, в горле забулькало под чужой ладонью, коротко и страшно. Дед держал, навалившись всем весом, пока не обмякло. Потом опустил тело в снег, придержал, чтоб не громыхнуло амуницией. Отёр ладонь о полу — там осталось мокрое и тёплое. Отступил к углу. Лицо как было — каменное. Только дышал тяжелее обычного.

Воронин был у двери раньше, чем тело осело. Толкнул. Не заперто — кто запирается в своём тылу. В сенцах темно, тепло, пахнет махоркой и подгорелой кашей. Из горницы — голос. Один. Говорит лениво, в трубку, по-немецки, что-то про подводы. Дежурный связист, один, ночь, скука.

Воронин вошёл спиной к свету, чтоб тот не сразу разглядел. Связист сидел у аппарата, спиной к двери, с трубкой у уха. Договаривал фразу. Половица скрипнула. Немец начал оборачиваться — молодой, белобрысый, ворот расстёгнут по теплу, на скуле — мальчишеский ещё прыщ. Воронин не дал ему довернуть лица. Сделал то, что умел, коротко, у самого затылка. Рука потом ещё с минуту помнила, как поддалось под нею, — тело никогда не привыкает к этому до конца, сколько ни делай.

Связист ткнулся лбом в коммутатор, мягко, будто заснул над работой. Под щёку ему натекало. Трубка сорвалась с плеча, осталась висеть на проводе, качалась. Из неё ещё спрашивал далёкий тот, кому надо было про подводы.

Гридя протиснулся следом. Бросил на стол саквояж, повёл по горнице длинным взглядом — и заработал. Споро, без суеты. Сдёрнул со стены схему, сунул за пазуху не глядя. Выгреб из ящика бумаги — всё в мешок, разберут потом. Оборвал трубку. Замотал рычаг концом провода, чтоб дальний, как ни звал, дозвался одной мёртвой линии. Всё за минуту, за полторы. Под бормотание под нос, которым держал руки: так-так-так, это мы мигом, это сюда, это не надо.

— Куст где, командир?

— Снаружи. От пристройки. Дед покажет.

* * *

Дальше всё пошло враз и не так.

Гридя выскочил к проводу. Воронин — за ним, прикрыть. И в тот миг от комендатуры хлестнул свет. Кто-то вышел на крыльцо с фонарём. Не вовремя. Свет лёг через снег. На угол. На поленницу. На лежащего у стены.

Немец увидел. Заорал.

— Заряд клади! — Воронин уже стрелял. Коротко. На голос, на свет. Фонарь мотнулся, погас. — Дед, дорогу!

Двор лопнул. Из комендатуры били. Вразнобой, спросонья, наугад. Но били. Пуля цокнула о столб над Гридей. Гридя не оглянулся. Он совал тол под скобу. Пальцы в варежках с обрезанными концами делали своё. Отдельно от грохота. Отдельно от свиста.

Дед лёг у поленницы. Срезал короткими тех, кто совался с крыльца. Скупо. На счёт. С фланга, от Слободки, ударил Третьяк. Одиночными. Точно. Гасил, кто пробовал обойти.

— Горит! — крикнул Гридя. — Уходи, горит!

Он плеснул из фляги, бросил спичку. Изба занялась изнутри жёлтым. В окнах заплясало. Под кустом шипело. Гридя выкатился из-под проводов. Поджал ноги. И тут его достало.

Не насмерть. По ноге. Он охнул, коротко, по-бабьи. Сел в снег. Схватился за бедро. Сквозь пальцы пошло тёмное.

Куст рвануло.

Бело-рыжий куль встал над избой. Столбы качнуло. Провод лопнул, хлестнул живыми концами. Скобы посекло. Горящие клочья понесло над двором. Узел кончился. Весь, разом. Не на час слепой — надолго.

Воронин был у Гриди прежде, чем тот охнул второй раз. Рвануло ремень. Перетянул бедро выше раны. Затянул зубами и рукой. Грубо, насмерть, чтоб не текло.

— Встанешь?

— На одной — встану. — Гридя скалился, белый. — На двух — нет.

— И одной хватит.

Он вздёрнул его, подставил плечо. Пошли. Поволоклись. Прочь от двора, от воя, от выскакивающих немцев, в темноту, к лесу. Дед с Третьяком пятились следом. Отсекали огнём. Немец стоял в зареве, виден весь. Уходящие были в темноте. Темнота укрыла.

* * *

Отрывались лесом, по целине. Гридю несли по очереди. Сперва Дед — взвалил, понёс, как мешок, не сбиваясь с шага. Потом Третьяк. Потом сам Воронин. Тяжёл Гридя, длинен, ноги волочатся, цепляют наст. Сзади, у Слободки, ещё гомонило. Стреляли вслед, наугад, в темноту. Пускали ракеты. Ракета вставала, висла, заливала лес мёртвым белым. В такую минуту замирали все разом. Стояли столбами меж стволов, не дыша. Гасла ракета — шли дальше.

Погони не было. Немец в чужую ночь, в лес, за горящий узел не полез. Покидался ракетами, постращал темноту и осел обратно к пожару — тушить, что не догорело. Воронин это считал на ходу, ухом: крик за спиной не приближался, цепью никто не шёл, собак не пускали. Уходили чисто. Капустин держался у Деда, как велено, дышал тяжело, но не сорвался, не побежал, тащил свой край Гриди наравне. Первое дело новичок отстоял. Это Воронин тоже отметил — про запас, в ту же отдельную строку.

Гридю доволокли до лесосеки на закорках, меняясь. Пришли к серому, к первому свету.

Гридя был плох, но жив. Затих, обмяк. Держался за плечо тащившего. Матерился сквозь зубы — тихо, без трескотни. По этой тихости Воронин и мерил, сколько в нём осталось. Лыков встретил у ямы. Белый, без шапки. Кинулся помогать. Руки дрожали, когда рвал пакет. Но рвал точно. Бинтовал чисто, как учили. Своё дело держал, как ни