будет об этом ни строчки. Большой войны он сдвинуть не мог — она шла своим ходом, через всех них, как ледоход. Мог одно: в одном месте, на один час отвести немцу руку.

— Командир. — Гридя подполз, длинный, неловкий даже ползком, и в кулаке у него ходил обрезок бикфордова шнура — крутил, мял, успокаивал руки. — Я тут прикинул на холод. Шнур по такому морозу дурит, горит рвано. Я лучше с замедлителем не пойду, я по проводу пойду — толом сам куст подрублю, а станцию подпалю вручную, своей рукой. Оно вернее. Дело хитрое, да руки помнят.

— Громко?

— Громко. — Гридя не стал врать. — Тихо провод не порвёшь насовсем, тихо его срастят к обеду. А громко — это уже не на час слепой. Это надолго.

Воронин думал недолго. Тихо снять часового, тихо взять станцию, забрать что наберётся из бумаг — и уйти, оставив за собой подрубленный, горящий, никак не сросшийся к обеду узел. Тихо войти, громко выйти. Цена выхода — что на громкое сбегутся. Но к тому часу их тут уже не должно быть.

Он расчистил ладонью снег на дне ямы, до самой палой хвои, и начал чертить пальцем — дорогу, развилку, избу, столбы. Этот свой навык он за собой знал давно: чужому объяснишь скорей рисунком, чем словом, а нарисованное на земле не оставишь врагу — стёр, и нет. Гридя подсунулся, поправил его линию своей:

— Тут не так, командир. Куст не от избы идёт, а от пристройки, я ещё засветло разглядел в стереотрубу. Вот так заворачивает, на угловой столб. Я к нему с этого боку и подберусь, из-за поленницы — там и от двери меня не видно, и от дороги.

Он провёл по снегу обрезком шнура, как указкой, показал заход. Воронин запомнил, прикинул на глаз — и стёр всё одним движением ладони, заровнял, присыпал хвоей. Картинка перешла в головы и больше нигде не лежала.

Самого главного Воронин не сказал ни Гриде, ни кому. Узел он велел рвать не когда придётся, а под утро, к рассвету пятого. Бойцы думали — командир так распорядился, чтоб оторваться по темноте. Так оно и было; но было и другое. Пятого с рассветом по всей дуге ударят свои — это лежало в нём отдельной тяжестью, не из сводки, не из приказа. Провод надо было рвать в то самое утро, когда у немца под Слободкой и так всё затрещит, чтоб два несчастья сошлись в один час. И каждый раз, обращая память в приказ, он чуть приоткрывался — однажды кто-нибудь спросит, отчего командир так уверен в часе, которого знать не может.

— Пойдём так, — сказал он. — Сперва тихо. Часового — без шума. Потом ты к проводу и к станции. Дед прикроет дорогу со стороны комендатуры, Третьяк — со стороны Слободки. Лыков с рацией остаётся здесь, на днёвке, в эфир пока не лезет. Уходим все разом, по сигналу. Кто оторвался — сбор у лесосеки. Не дожидаясь никого.

Лыков, сидевший у рации с примкнутым к уху наушником, поднял голову. Очки у него запотели изнутри, он снял их, протёр полой, сощурился без них.

— Товарищ старший лейтенант, а как же… если по проводу немец и вызовет помощь, пока вы там?

— Не вызовет. Мы для того и идём, чтоб ему было нечем вызвать. — Воронин повёл подбородком в сторону наушника у него на ухе. — Очки надень, застудишь глаза.

В деле шли пятеро — он, Гридя, Дед, Третьяк да ещё один, из тех, кого добрали под зимний рейд перед самой линией: молодой связист Капустин, взятый вторым к Лыкову, но к ночи назначенный в прикрытие — лишний ствол у дороги нужнее запасного ключа. Капустин был из новых, под Хлебниковом не стоял, крови ещё не нюхал, и Воронин это про него держал в уме отдельной строкой. Он этих, необкатанных, знал наперечёт и в первом деле ставил так, чтоб рядом был старый — Капустина приткнул к Деду, под локоть, в пару: пусть с него и берёт, как себя вести, когда станет страшно. Учить такому словами поздно. Только примером, плечом, тем, что рядом стоит человек, который уже бывал и не побежал.

До темноты оставалось ещё часа три, и эти три часа были самые поганые — когда дело решено, расписано, разложено по головам, а делать его ещё рано, и остаётся одно: лежать в стылой яме и ждать, и не пускать мысль туда, куда она сама лезет. Воронин и не пускал. Он давно умел эту пустоту перед делом держать порожней — не думать ни о том, что пятого начнётся большое и он один тут об этом знает, ни о том, что к утру кого-нибудь из пятерых, может, и не досчитается. На это будет потом. Сейчас была яма, мороз, мёрзлый хлеб за пазухой да дорога внизу, по которой немец всё вёз и вёз на запад своё битое хозяйство, не зная ещё, что битым ему быть по-настоящему — с рассвета.

Перед самыми сумерками Третьяк сходил один, налегке, к опушке — поглядеть на узел в последний раз при свете, пока свет ещё был. Вернулся бесшумно, лёг в яму, отогрел дыханием пальцы.

— Часового надо брать сразу, как стемнеет, в первую смену, — доложил он негромко. — Пока этот не намёрзся. Намёрзнет — к стене прижмётся, в темноту вслушиваться станет. Тогда тихо не подойти.

Сказал — и замолчал, против обычного не прибавив ни слова, ни присказки. Сел, обхватив колени, привалился к стенке ямы и закрыл глаза. Воронин глянул сбоку: дошёл сибиряк. Двое суток на морозе, без сна, без огня, на одной сухомятке — и таёжное здоровье не камень, и плечо ноет. Лежал серый, осунувшийся, борода в инее. Не оракул из тайги, каким он привык его видеть, а измотанный немолодой мужик перед тяжёлой ночью, который собирает остатки сил в кулак, чтоб их хватило на дело. Воронин это отметил и придержал в уме отдельной строкой, рядом с Капустиным: за Третьяком сегодня тоже приглядеть, не дать ему лезть, куда не дотянет на пустом-то баке.

Дело он принял молча. Поправка верная, спорить нечего: намёрзший часовой опаснее свежего, это он знал и сам. А вот того, что Третьяк сейчас сам себя загоняет, как загоняют последнюю собаку, чтоб дойти, — этого в наставлениях не писали.

* * *

Пошли в темноте, когда