Слободкой он списал на нервы немца. Тогда был один намёк — узел стерегли плотней, чем стоит. Теперь намёков стало два, и второй лёг в первый как влитой. Под Слободкой кто-то держал провод под охраной, какой провод не держат. Под Барсуками кто-то развернул битую колонну в бой и пустил вдогон умный заслон — там, где тыловая охрана радуется, что отстали. Двумя случайностями это уже не объяснялось. И память не объясняла тем более: в ней лежала война крупно, по фронтам и числам, а этого — ровного, терпеливого, идущего за ним его же тропами и учащегося на его повадке, — в ней не значилось вовсе. Тут было пусто, и впервые ему предстояло не вспоминать, а вычислять, как вычислял он немца всю ту, прошлую войну, — по почерку, по тому, что́ враг делает дважды.

Третьяк это почуял своим, без памяти и без счёта.

— Не тыловые так дерутся, командир, — обронил он от соседнего лапника, не оборачиваясь. — И заслон тот. Не наобум.

— Знаю. — Воронин сунул медальон в карман, к документам. — Слушай сюда. Меняем всё. Дважды одинаково больше не ходим — ни заходом, ни отходом. Где брали — туда не возвращаемся. И тропу бьём ложную: где надо влево — пойдём сперва вправо, потом срежем.

Сибиряк помолчал, переваривая.

— Думаешь, ищут именно нас?

— Думаю, кто-то по ту сторону взялся нас читать. — Воронин говорил тихо, ровно, уже не себе — делу. — Так же, как я читаю его. И вот это я теперь буду ломать нарочно: читать по повадке можно только того, у кого она есть. Не будет у нас одной повадки — нечего станет и читать.

Он поднялся, прошёл вдоль залёгших — проверить охранение, посмотреть, как легли, всё то, что командир делает руками, когда голове велено молчать. Где-то позади, у Барсуков, догорала колонна, и немец оставался без тяги, и кто-то на фронте оттого пройдёт чуть легче, не зная, чьей ценой. Цена лежала у Воронина в кармане жестянкой и весила больше всей пожжённой матчасти. Эту цену он брал не впервые и знал, что возьмёт ещё. Но уносил из дела теперь не только её — уносил имя, которого пока не знал, чужой почерк, второй раз проступивший на снегу его тропы. Раньше он шёл по тылу, как идут с открытыми глазами среди слепых. Теперь у слепых завёлся свой зрячий. И Воронин, не видя его в лицо, складывал его повадку в ту же холодную папку, куда складывал немца всю войну, — чтобы успеть к тому разу, когда «мимо» кончится.

Глава 8

«Срыв контрудара»

Шифровку приняли на ходу, не сходя с лыжни, и это было ново — раньше за пакетом сидели, теперь дело пошло такое, что и присесть некогда.

Группа третьи сутки ходила иначе. После Барсуков Воронин переломил повадку через колено: где надо было влево — забирали вправо и срезали потом; где брали вчера — туда не совались сегодня; след дробили, петляли, ночевали всякий раз в новом углу. Лыжню вели так, чтобы по ней не вычитывалось намерение — куда и зачем. Это стоило сил и лишних вёрст, и Третьяк сперва ворчал под нос, что зверь так не делает, зверь ходит, где короче. Воронин на это сказал коротко: зверь и попадает в петлю как раз потому, что ходит, где короче. Сибиряк подумал и больше не ворчал.

Связной нагнал их на дневном переходе, у замёрзшего ручья, — тот же тощий парень с базы, прошедший по их ложному следу почти до конца и потерявший было совсем. Подал пакет, отдышался. Воронин вскрыл, прочёл при сером свете, не присаживаясь.

В кармане у него со вчерашнего лежал сложенный листок — декадный рапорт на Третьяка, который порядком надо было отписать Семёнову. Отписан он был ещё ночью, правдой и формой-доносом разом, и ждал оказии на Большую землю. Воронин глянул было на парня — не возьмёт ли. Но парень шёл назад на базу, а не за линию, а Семёнов был не на базе, Семёнов был за всеми реками, в Москве, и слать бумагу было не с кем и некогда. Воронин сунул листок глубже. Подождёт.

Задача шла не как прежде. Прежде давали узел, мост, колонну — отложенную, на потом. Эта была — сейчас. Немец под боком готовил локальный контрудар: подтягивал к своему переднему краю что-то моторное и собирался ткнуть наступающим во фланг, под Гремячее, по сходящемуся просёлку. А просёлок этот, по сводке, упирался в речку Жижалу, и через речку — одна переправа: зимняя, по льду, с настилом из жердей поверх, чтобы прошла техника. В обход не свезёшь — берега крутые, болотина. Вся затея немца висела на этой нитке. Перехватить колонну на переправе, держать, сколько выйдет, не пустить за реку — до подхода наших, которым шифровка уже ушла встречным курсом. Час продержать, два. Сколько дадут.

Воронин сложил это в голове и сжёг бумагу в горсти.

— Меняется всё, — сказал он негромко. — Идём не таясь больше. Идём быстро. Времени нет петлять.

Трое суток он ломал группе всякую прямизну, выбивал из неё повадку, чтобы нечего стало читать, — а теперь сам же гнал по прямой, потому что иначе не успеть. Беречься от того, кто тебя ищет, выходило ровно до часа, когда работа потребует выйти на свет. Тогда береги не береги — успевай.

— Далеко? — спросил Дед, уже подтягивая лямку.

— Полтора перехода. Если идти, не считая ног, — к рассвету. — Воронин глянул на небо, на низкую, набрякшую снегом муть. — Идём, не считая ног.

Лыков молча проверил рацию под полушубком, прижал плотнее. Третьяк стал на лыжню первым, поправил на плече ремешок, который вечно вязал и распускал, и пошёл — широко, размашисто, на всю долгую ногу, как ходят за зверем по последнему свету, когда уйдёт — не догонишь. Группа втянулась за ним. Связной остался у ручья, отогреться и назад. Снег пошёл гуще, заметал лыжню сразу, едва сходили. Хоть тут везло.

* * *

К Жижале вышли в серых сумерках перед светом и сразу поняли: тыл тут кончился.

Не пустой лес встретил, не дорога под охраной обозника. Над переправой сидели свои. Воронин срисовал их не сразу, и это снова было хорошо — сидели грамотно, в снегу, без дымов: горловину переправы на здешнем берегу держал заслон, поредевший до горстки, с