Воронин поднялся. Руки тряслись — не от страха, страх прошёл, а от того, что в них только что было: вес связки, рывок чеки, бросок. Тело отходило от сделанного по-своему, помимо головы. Он сжал кулаки, унял, как унимают озноб.

— Связь, — сказал он Лыкову. Голос вышел севший, как у Дёмина перед концом. — Передай: переправа уничтожена. Контрудар сорван. Противник за рекой, на тот берег не вышел. Заслон лейтенанта Дёмина… — он запнулся на полслове, выправил, — заслон выбит. Держать дальше нечем. Просим встречи на этом берегу.

Лыков отстукал. Воронин стоял над спуском, над полыньёй, которая уже подёргивалась по краям тонким салом нового льда, схватываясь на морозе, заживая. Час, два — и затянет, и наутро будет снова бел, ровен, и не прочесть по нему, что тут было. Река заметала за собой не хуже снега.

Лейтенант Дёмин. Имени-отчества он спросить не успел — было некогда, думал, успеется потом, а «потом» теперь лежало подо льдом, и спрашивать стало не у кого. Так и осталось — лейтенант Дёмин, без имени, фамилия да заслон. В донесении он его впишет фамилией, а ротному командиру, который придёт, скажет фамилией, и в наградном, если выйдет наградной, будет фамилия — а человека, который махнул рукой через плечо, в фамилию не уложишь. Воронин стоял и пытался вспомнить лицо — и уже не мог собрать его целиком: помнил заиндевелую бровь, помнил, как тот считал стволы по-командирски, а лица в одно не сходилось. Час прошёл, не больше, — а уже расплывалось.

Главное было сделано. Это он держал перед собой, как держат поручень в темноте, чтоб не оступиться: контрудар сорван, немец за рекой, и где-то на фланге наступления люди оттого встретят утро живыми. Но раньше «меньшая кровь» считалась у него в уме, заочно, где-то там, у незнакомых, — а нынче она лежала тут, под салом нового льда, в десяти шагах, и он мог бы перечесть её поголовно, если б знал имена. Имён он не знал. Знал одно: переложил её сюда он сам, своей связкой.

* * *

Наши вышли к переправе за полдень — стрелковая рота, головной дозор на лыжах, за ним батарея на конной тяге, по разбитому просёлку. Опоздали на тот самый час. Командир роты, немолодой капитан с обмороженным носом, оглядел берег, полынью, затянутую уже хрупким ледком, разбросанные по снегу тела дёминских, которых вынесло течением или которые не дошли до воды, — и снял шапку. Постоял. Надел.

— Чьи держали? — спросил он.

— Лейтенанта Дёмина заслон, — сказал Воронин. — И моя группа. Особого назначения.

— Где Дёмин?

— Там. — Воронин показал подбородком на полынью. — С половиной своих. Держали спуск, пока я рвал лёд. Не отошли. — Он сказал это глухо, потому что нажми — и сорвёшься, а срываться командиру нельзя при роте. — Запишите так: заслон погиб, выполнив задачу. Переправа уничтожена их огнём и моим зарядом. Контрудар сорван.

Капитан прошёлся по нему взглядом — по чужой крови, засохшей у него на рукаве, по севшему голосу, по тому, как он держался через силу прямо, — и расспрашивать не стал, понял по-своему: война давно научила его, что там, где командир говорит коротко и сухо про то, что должно бы кричать, кричит как раз оно само.

— Спишу как геройскую гибель заслона, — сказал капитан. — Так и есть. — Помолчал. — А ты, старший лейтенант, лёд рвать со своими на нём — сам решал?

— Сам.

— И как теперь?

Воронин помолчал, прежде чем ответить. Вопрос был не праздный — капитан спрашивал не для протокола, спрашивал по-человечески, своё: каково это, и как с этим дальше. И ответа на него у Воронина не было готового. На той войне он отдавал такие приказы — рвать с людьми на пролёте, жечь переправу под своими, — отдавал и нёс, и думал, что обтерпелся. А тут — не обтерпелся. Тут было новое, чего на той войне не было: там он торговал чужими жизнями за рубеж по приказу сверху, исполняя; а здесь приказа рвать лёд именно так, именно тут, под Дёминым, ему никто не давал — он сам его себе отдал, в одно мгновение, своим счётом, и сам же исполнил. Никто не велел. Никто не разделит. Это легло на него одного, целиком, и снять было не с кого.

— Так и буду, — сказал он наконец. — Дальше так же. Кому-то надо.

Капитан коротко глянул на него — так смотрят на человека, сказавшего правду, которую лучше бы не говорить, — и, не прибавив больше ничего, велел роте занимать берег, а батарее — становиться на позицию. Дело пошло своим чередом, армейским и нескончаемым: пришли свежие, развернулись, заняли рубеж, и место, где горстка людей держала дверь закрытой до последнего своего человека, обратилось в обыкновенный занятый ротой рубеж, по которому через день никто уже не сказал бы, что тут было нынче утром.

Воронин собрал своих — всех четверых, Деда, Третьяка, Лыкова, целых и вышедших до единого, — и пересчитал их глазами по застарелой командирской привычке, в которой сегодня не было нужды: терять выпало не ему, цену за нынешнее дело заплатил Дёмин, которого он же своей рукой и отрезал от берега. Оттого, что своих он вывел целыми, легче не делалось — делалось тяжелее обыкновенного, потому что вышло так, что чужими жизнями он расплатился за свои, а не своими за чужие, и этой стороны своего ремесла он не выносил больше всего на свете.

— Уходим, — сказал он. — На базу. Доложусь — и дальше.

Пошли лесом, прочь от реки. Снег к полудню перестал, разъяснило, и мороз взялся злее. Третьяк ступил было на старую лыжню, по которой пришли, — и Воронин, не повышая голоса, остановил:

— Не той. Новой ходи. Той — ни шагу.

Сибиряк глянул на него и понял без объяснений: привычку из группы Воронин выбивал и сегодня, в этот самый день, после всего, что было, — потому что тот, кто читал их по ту сторону, никуда не делся оттого, что нынче сорван один немецкий контрудар. Но думал Воронин сейчас не о нём — думать ещё и о незримом не оставалось уже никаких сил.

Он думал о двери — и всю долгую дорогу до базы у него стояла перед глазами не