в прошлом году торговал артефактами, как простой купчишка! А наша Алла — Самойлова! Наследница древнего рода! Её место рядом с князем, а не подле ремесленника, которому пожаловали дворянство за красивые поделки!

Я едва не закашлялся, но подавил спазм в горле.

— Майдель был готов хоть завтра вести её под венец! — продолжала графиня, распаляясь. — Да, титул они получили недавно, но у них связи, состояние, — чем плохо⁈ А наша дочь воротит нос. Сердце, видите ли, не лежит! С каких это пор Самойловы выбирают женихов сердцем⁈ — Она всплеснула руками. — Я желала ей только добра, Мишель! И не хочу, чтобы наша единственная дочь загубила себя ради красивой улыбки и громкого нынче имени, которое завтра, может статься, никто и не вспомнит!

Я слушал это из-за ширмы и, признаться, ждал, что во мне поднимется злость. Но ничего подобного не ощутил.

«Купчишка», «безродный выскочка» — всё это я уже слышал, и не раз, и от людей позначительнее графини. Год назад такие слова, может, и задели бы меня. Но сейчас они лишь забавляли.

Потому что этот «безродный выскочка» обскакал их всех: и при дворе своего государя, и при дворе Сына Неба. А «купчишка» сидел сейчас за ширмой в кабинете графа и слушал, как глава одного из старейших родов Империи отчитывает жену за то, что та посмела этого «купчишку» тронуть.

Свет — забавная штука. Сегодня плюёт на тебя, а завтра ищет твоей дружбы.

— Замолчи, — тихо сказал граф, но графиня послушалась. — Ты хотела его проверить? Прекрасно. Допустим. Он твою проверку прошёл — потому что не явился и оказался умнее, чем ты рассчитывала. Но дело уже не в Фаберже, Настя. Дело в тебе. В том, что вскрылось, что этот маскарад связан с тобой. Что это ты — заказчица той подставы. Как думаешь, как быстро разлетятся слухи, если узнал даже я?

Графиня побледнела.

— Откуда… — Она запнулась. — Кто мог?.. Я всё делала через посредника, ни одна живая душа не…

— Неважно, — отрезал граф. — Важно, что вскрылось. И что теперь об этом знаю не только я. А если хоть слово просочится в свет? Ты понимаешь, что будет с нашим именем? С именем, которое мой род носит почти пятьсот лет? — Он отвернулся, прошёлся по кабинету. — Самойловы наняли сводника, чтобы изваляться в грязи будущего родственника Ушаковых и любимца двух императоров. Вот заголовок, который пустит нас по миру. И сочинила его моя собственная жена!

До графини, наконец, дошло, чем всё может обернуться. Я видел это по её лицу — как медленно осыпалась с него спесь, обнажая под собой обыкновенный, человеческий страх.

— Мишель, я… — пролепетала она. — Я всё исправлю. Я найду способ. Можно как-то…

— Нет.

Всего одно слово. Но произнесено оно было так, что графиня осеклась и замолчала.

— Ты уже и так сделала достаточно, так что избавь меня от своей помощи. Стоит тебе сделать ещё хоть один шаг — и в яму, которую ты вырыла, упадём все мы, включая Аллу. Нет, Анастасия. Теперь распоряжаться буду я.

Он остановился перед ней. И заговорил спокойным тоном, в котором не было угроз, но от которого графине сделалось куда страшнее, чем от любого крика:

— Слушай меня внимательно, — сказал граф. — Завтра же ты забираешь Аллу и уезжаешь в Неаполь к своей сестре, на ту виллу. Предлог придумаешь сама — здоровье, воды, надвигающаяся осенняя хандра — что угодно, ты в этом мастерица. Но чтобы духу твоего не было в Петербурге до самого Рождества. Алла сможет вернуться раньше, если захочет. Но тебя до конца года я видеть здесь не желаю.

— Мишель, это немыслимо! — возмутилась графиня. — Что скажут люди⁈ Внезапный отъезд посреди сезона…

— Люди скажут, что графиня Самойлова решила поправить здоровье на юге. Люди вообще говорят много лишнего, тебе ли не знать. — Граф был непреклонен. — А пока вас не будет, я останусь здесь и буду расхлёбывать то, что ты заварила.

— Но Алла…

— Алле пойдёт на пользу солнце и море. — Голос графа чуть смягчился впервые за весь разговор, при упоминании дочери. — В отличие от тебя, она ни в чём не виновата. И ей вовсе не нужно знать, по какой причине вы так стремительно уедете. Это останется между нами. Ты поняла меня, Анастасия?

Графиня долго смотрела на мужа, пытаясь понять, насколько он был серьёзен. Она искала лазейку, щёлку, малейшую возможность для манёвра. И не находила. Михаил Игнатьевич закрыл все двери разом, и она это понимала.

— Что ж, — выдавила она наконец. — Раз ты приказываешь…

— Вот и славно. Иди распорядись насчёт сборов. И ещё… — Граф помолчал. — Больше никогда. Слышишь? Никогда в жизни ты не тронешь ни этого человека, ни кого-либо из его семьи. Ни делом, ни словом, ни взглядом. Иначе я обеспечу тебе такие проблемы, рядом с которыми сегодняшний скандал покажется цветочками. Меня, в отличие от Фаберже, ты знаешь хорошо. Не думай, что ещё раз я позволю тебе порочить мой род.

Графиня поднялась. От былой её надменности не осталось и следа — передо мной была уставшая и пристыженная женщина, которую только что наказали в её собственном доме. Она молча пошла к двери, но у порога обернулась, словно хотела что-то сказать. Но передумала, поджала губы и вышла.

Дверь закрылась.

А я стоял за ширмой и думал.

Значит, Алла уедет в Неаполь до Рождества. А я в конце месяца отбуду в Поднебесную. И выходит, мы не увидимся бог знает сколько — может, до самой весны или того дольше. Эта мысль кольнула меня, как заноза.

Но лучше уж пусть Алла проведёт эти месяцы под южным солнцем, у тёплого моря, среди апельсиновых рощ и доброй родни, — чем здесь, в Петербурге. Пусть будет как можно дальше от всего этого, в безопасности и в неведении.

Я представил, как она получит от матери приказ собираться, как удивится, как, может, даже огорчится, не понимая причины. Как напишет мне короткую записку — а я не смогу объяснить ей, не выдав графиню. Придётся отвечать что-нибудь лёгкое и пустое, делать вид, будто её отъезд — досадная случайность, а не последствие материнской подлости, о которой ей знать не положено.

Врать Алле мне совсем не хотелось. Но иные тайны для того и хранят, чтобы беречь тех, кого любишь.

Так оно будет правильнее. Хоть и горше.

Граф выждал, пока шаги графини стихнут в глубине дома. Потом подошёл к окну, постоял, глядя на парк, и, наконец, произнёс, не оборачиваясь:

— Можете выходить, Александр Васильевич.

Я выбрался из-за