Граф повернулся ко мне. Лицо его было усталым — будто за эти полчаса он постарел на несколько лет.

— Простите меня, — сказал он устало. — За то, что усомнился в ваших словах и устроил весь этот… спектакль. Мне нужно было услышать правду самому, понимаете? Не от вас, не от свидетеля — от неё. Иначе я не смог бы поверить до конца.

— Понимаю, ваше сиятельство, — отозвался я. На его месте я хотел бы того же.

— И ещё раз простите — за неё. — Граф тяжело опустился в кресло. — Я даю вам слово, Александр Васильевич. Моё слово, которое чего-то да стоит. Графиня более никогда не побеспокоит ни вас, ни ваших близких. Ни единого раза. За этим я прослежу лично. Можете о ней забыть, как о страшном сне.

— Благодарю вас, — отозвался я. — Большего мне и не нужно. Я лишь забочусь о спокойствии своих близких.

Граф кивнул, а потом посмотрел на меня иначе — уже не как глава семьи, заглаживающий вину, а как отец.

— А теперь, Александр Васильевич, скажите мне одну вещь. Только честно. — Он чуть подался вперёд. — Моя жена сказала, что Алла к вам неравнодушна. В этом, по крайней мере, она права?

— Права, ваше сиятельство, — ответил я прямо. Скрывать не было смысла. — Алла мне дорога. И, смею надеяться, это чувство взаимно.

— И при этом вы до сих пор не просили её руки. — Граф чуть прищурился. — Отчего же? Будь чувства взаимны, иной молодой человек давно бы примчался ко мне свататься.

— Оттого, что я не «иной молодой человек», ваше сиятельство, — сказал я. — Я не хочу приходить к вам без году неделя дворянином, как изволила выразиться её сиятельство. Я хочу прийти тогда, когда за моей спиной будет стоять Дом, с которым считаются все. Когда имя Фаберже будет звучать так, что породниться с ним сочтут за честь. Сначала — дело. Поднебесная, репутация, положение семьи. А руку вашей дочери я попрошу тогда, когда смогу предложить ей не только чувство, но и достойное место в этом мире.

Граф долго на меня смотрел, и в его тяжёлом его взгляде медленно проступало нечто, похожее на одобрение.

— Разумно, — проговорил он наконец. — Чёрт возьми, до чего же разумно для вашего возраста. — Он усмехнулся впервые за нашу встречу. — Большинство в ваши годы сначала женятся, а потом всю оставшуюся жизнь думают, как жить дальше, и расхлёбывают последствия… Что ж, Александр Васильевич. Звезда вашего Дома восходит стремительно — это видят все, и я в том числе. Но звёзды, знаете ли, бывают разными. Иные загораются и тут же гаснут. Я хотел бы посмотреть, какой окажется ваша.

— Справедливо, — сказал я.

Я бы и сам на его месте не спешил отдавать единственную дочь за человека, чья судьба ещё не ясна. Граф не отказывал — он предлагал подождать и присмотреться. В конце концов, именно терпение и холодный расчёт привели меня сюда — из-за прилавка с «побрякушками», как изволила выразиться графиня, прямиком в кабинет её мужа.

— Поэтому поступим так. — Граф поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу. — Вы мне симпатичны, Александр Васильевич. И, что ещё важнее, интересны. К вопросу об Алле мы с вами непременно вернёмся, но не раньше, чем вы возвратитесь из Поднебесной. Привезёте оттуда то, что, я полагаю, рассчитываете привезти, — и тогда поговорим всерьёз. Как равный с равным. По рукам?

Он протянул мне ладонь.

— По рукам, ваше сиятельство, — сказал я и пожал её.

Граф проводил меня до дверей кабинета сам — чего, я подозревал, далеко не всегда делал для гостей.

— И вот что, Александр Васильевич, — сказал он на прощание, понизив голос. — О сегодняшнем — никому. Ни одной живой душе. Ради вас, ради меня и, главное, ради Аллы. Пусть в её памяти мать останется такой, какой дочери и положено её помнить.

— Об этом можете не беспокоиться, ваше сиятельство, — ответил я. — Чужие тайны я хранить умею. Даже самые неприятные.

И, выходя из этого мрачного дубового кабинета в осенние сумерки, я думал, что вошёл сюда врагом, которого хотели уничтожить, а выхожу человеком, которому глава рода Самойловых только что протянул руку дружбы.

Всё-таки иногда дела идут на лад даже тогда, когда кажется, что противостояние будет вечным. Главное — сохранять достоинство и уметь договариваться.

Глава 14

Проблему с графиней Самойловой я решил, по сути, за один час. А вот с чёрным бриллиантом воевал почти месяц — и сдаваться этот мерзавец не собирался.

Забавно устроена жизнь. Интригу, на которую неглупая женщина потратила недели, я распутал за пару вечеров. А кусок спрессованного углерода размером с ноготь мизинца клал меня на лопатки с упорством, какого я не встречал ни у одного живого врага.

Камень хотя бы не строил козней. Он просто существовал таким, каким его задумала природа.

В мастерскую я спустился наутро, едва рассвело. Контрольная пластина дожидалась меня на рабочем месте, — крошечная Вселенная на чернёном серебре. Спираль прозрачных алмазов, изумруд на витке, кольцо угольной крошки по краю и чёрное жерло в самом центре.

— Ну здравствуй, — сказал я ему. — Соскучился?

Алмаз, как водится, не ответил.

В дальнем углу уже сидел Холмский — со стаканом кофе навынос и в огромных наушниках, кивая в такт музыке. Канделябры мы давно отдали, и теперь Николай возился с закрывающим механизмом для яйца. Крошечные петли, потайная защёлка — и всё настолько миниатюрное, что впору искать нового Левшу. Но Николай упрямо сражался с механизмом, и тот потихоньку сдавался. Голова у парня была сейчас занята своими сложностями, и это было кстати. Меньше всего мне сейчас хотелось иметь зрителей.

Я надел перчатки, выровнял дыхание и положил ладонь над пластиной.

— На малой держит, — пробормотал я. — На средней держит.

Я знал это и без проверки. Обратная петля работала ровно так, как я её задумал: чёрный камень тянул заряд из поля по тугой спирали, спираль наливалась светом, а часть силы по скрытому каналу уходила назад, в кольцо, — подкормить поле за миг до того, как центр его выпьет. Замкнутый круг.

Беда начиналась на полной мощности.

Я довёл подачу до предела — и сразу почувствовал дрожь на стыках поля и ядра. Тонкий высокий звон, от которого дребезжит нутро артефактора. Спираль на миг сбилась с хода, дёрнулась, как сердце, пропустившее удар, — и я тут же сбросил мощность, не дожидаясь, пока она сорвётся.

Звон стих.

— Опять, — сказал я вслух. — Значит, проблема системная.

Я зашёл в лоб.