Графиня предстала перед супругом в дорогом дневном платье, с гладко убранными в узел волосами, идеальным макияжем и бесстрастным лицом. Судя по всему, в этом доме не было принято демонстрировать эмоции — старая аристократическая школа, где даже малым детям отказывали в праве проявлять чувства.

— О, ты вернулась, — как ни в чём не бывало сказал граф, отложив стопку бумаг на край стола.

Я не шевелился. Благо нашёл удобную точку опоры, перенёс вес так, чтобы, не дай боже, не скрипнул паркет, и приготовился слушать. Один неосторожный звук — и из тайного свидетеля я мигом превращусь в участника безобразнейшей сцены. Меньше всего я хотел сейчас открывать своё присутствие и подставлять отца Аллы.

— Да, обед завершился. Ты звал, Мишель? — Произнесла дама чуть утомлённым голосом. — Я только с порога. Что за срочность?

— Как Ростовцевы? — спросил граф, не поднимая головы. — Хорошо посидели?

— Скучно. — Графиня опустилась в кресло, в котором ещё недавно сидел я. — Анна Львовна стареет и дурнеет, и от этого делается всё несноснее. Весь обед перемывали косточки несчастной Голицыной — будто бы её младшая дочь едва не сбежала с каким-то шляхтичем. Я, разумеется, не поверила ни единому слову. Хотя платье на Анне Львовне было прелестное, надо отдать ей должное. Явно из Парижа — Ворт или Мадам Эно…

Она говорила легко и привычно, жонглируя фактами и сплетнями, как циркач. И не продемонстрировала и тени тревоги. Судя по всему, её сиятельство и помыслить не могла, что её маленькая тайна всплыла на свет.

Граф молча слушал, пристально глядя на супругу. В какой-то момент ей стало не по себе от его тяжёлого взгляда, и она осеклась на полуслове.

— Мишель, да на тебе лица нет. — Она чуть нахмурилась. — Что-то случилось? Ты сам не свой. Слушаешь вполуха…

— Случилось, — сухо отозвался граф. — Случилось, Анастасия.

Он отложил бумаги и поднял на жену глаза. И я, наблюдавший за ним из укрытия, кажется, впервые увидел настоящего отца Аллы.

Это был не тот радушный хозяин, что угощал меня кофе и любезно расспрашивал о Поднебесной. Не джентльмен, рассыпающийся в учтивостях на приёмах. Сейчас передо мной был совсем другой человек — тяжёлый, холодный, привыкший, что чужая воля под его взглядом гнётся, как медная проволока.

Я невольно порадовался, что сегодня этот взгляд был направлен не на Аллу.

— Скажи мне, Анастасия, — произнёс граф негромко, и от этого тона даже по моей спине пробежал холодок. — Какое отношение ты имеешь к недавнему маскараду в Саду Бенуа?

Я внимательно следил за лицом графини.

Надо отдать её сиятельству должное — выдержка у неё тоже была отменная. Лишь на мгновение в её глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу, но она тут же подавила эмоции.

— К маскараду? — Она удивлённо приподняла брови. — Помилуй, Мишель, о чём ты? Я не имею ни малейшего понятия, о чём идёт речь. Какой-то маскарад? Я давно не была ни на одном.

— Я не спрашивал, была ли ты, — всё так же ровно сказал граф. — Я спросил, какое ты имеешь к нему отношение.

— Ровным счётом никакого. — Графиня непринуждённо пожала плечами. — Право, не понимаю, к чему этот допрос.

— К тому, — сказал граф, — что три дня назад в Саду Бенуа было организовано, с позволения сказать, некое гуляние, на котором ждали одну известную нам персону. Приглашённый, впрочем, проявил благоразумие и не пришёл. А сегодня мне рассказали прелюбопытнейшую историю о том, кто этот вечер затеял и зачем. — Граф отложил бумаги на край стола, не сводя глаз с супруги. — Я очень хотел бы, чтобы рассказанное оказалось ложью. Очень. Так дай мне повод поверить, что это ложь. Скажи, глядя мне в глаза, что ты тут ни при чём, — тогда я принесу тебе извинения, и мы забудем этот разговор.

Графиня выдержала его взгляд.

— Я совершенно ни при чём, — сказала она. — Понятия не имею, что это за мероприятие и известная нам персона.

Но даже я видел, что женщина занервничала. Не ожидала, что всё выплеснется наружу. Наверняка она думала, что худшим сценарием будет просто моя неявка. Но Анастасия Владимировна не учла, что я привлеку к разбирательству Крылова.

Михаил Игнатьевич медленно поднялся из-за стола.

— Не лги мне, Настя. — В голосе графа звучал металл. — Я знаю вот уже четверть века. И научился видеть, когда ты лжёшь.

Он обошёл стол и встал напротив жены.

— Мне сообщили об этой грязной истории люди, которым у меня нет причин не верить. Я знаю про маскарад. Знаю про подставных дам низкой социальной ответственности, которые должны были заманить неугодного тебе человека в ловушку. Знаю о человеке с камерой, который должен был зафиксировать этот позор. Я знаю всё, дорогая моя Настя. И хочу, чтобы ты хоть сейчас нашла в себе силы признаться в своей неосмотрительности.

Графиня молчала. Я видел, как она лихорадочно просчитывала варианты — как игрок, за карточным столом. И варианты эти, судя по её стремительно бледневшему лицу, были один хуже другого.

— Это всё равно не сработало, — произнесла она наконец. Тихо, сквозь зубы, словно с усилием выдавила из себя роковые слова.

Граф на секунду прикрыл глаза. А когда открыл — я порадовался ещё раз, что не стал объектом его гнева.

— Значит, это правда, — выдохнул он. — Ты устроила всё это, чтобы уничтожить Фаберже.

— Мишель…

— Что ты наделала⁈ — голос Самойлова сорвался, но не на крик, а на глухой, клокочущий рык раненого зверя. — Ты понимаешь, что наделала, Настя⁈

Графиня вскинула подбородок и с вызовом уставилась на супруга. Она была загнана в угол, но сдаваться без боя женщина такой породы не умела.

— А что мне оставалось⁈ — Она тоже перешла почти что на крик. — Ты что, не видишь, что творится с нашей дочерью? Алла без памяти влюбилась в этого… в этого ювелира! Я мать, я всё вижу. Она сама не своя, у неё это первая настоящая любовь, Мишель! Она только о нём и думает и не понимает, что может разрушить свою жизнь, выйдя за этого нувориша! Это ты вечно сидишь в своём кабинете и не замечаешь, как приближается катастрофа!

Графиня распалялась всё сильнее с каждым словом. Но Михаил Игнатьевич быстро взял себя в руки и сейчас слушал жену с ледяным спокойствием.

— И поэтому ты решила опорочить честь молодого Фаберже, — медленно проговорил граф. — Который, если ты забыла, теперь дворянин и не сделал нам ничего дурного.

— Я решила его проверить! — отрезала графиня. — Мишель, опомнись! Кто он такой⁈ Без году неделя как дворянчик, который ещё