class="p1">Инь и ян. Чёрт бы побрал этого китайца с его чайными притчами!

И тут память подсунула мне ещё кое-что. Не память Александра, а моя собственная.

Когда-то я собрал большую настольную композицию, в которой два крупных резонатора упрямо бились друг о друга. Полтора века назад, уже будучи почтенным Грандмастером, я провозился с ними целую неделю — и, в конце концов, не стал разнимать. Развёл в противофазу, один в плюс, другой в минус. И они замолчали, потому что каждый держал второго за горло ровно с той силой, с какой тот рвался запеть.

Я успел напрочь забыть этот приём. Оно и понятно — за полтораста лет много чего забывается.

— Александр Васильевич, — мягко окликнул Сюй. — Вы снова где-то не здесь.

— Здесь, — отозвался я. — Впервые за неделю — именно здесь, господин Сюй. Кажется, только что вы помогли мне разрубить один узел.

Сюй не стал спрашивать, какой. Лишь чуть склонил голову и улыбнулся.

— Симметрия любит чётность, — добавил он напоследок, собирая листы. — Пары, шестёрки, восьмёрки. Только, Александр Васильевич, заклинаю вас…

— Знаю, — перебил я, не сдержав усмешки. — Не четыре. Четвёрка — это смерть. Я запомнил.

* * *

Отца я нашёл в кабинете уже за полночь.

Спать он, как и я, не лёг. Сидел с каталогом Лондонской выставки и чашкой остывшего чая. Но по тому, как он отложил каталог при моём появлении, я понял — он ждал новостей.

— Излагай, — сказал Василий. — По лицу вижу, что ты до чего-то додумался.

Я придвинул табурет, разложил перед ним пластину и набросок и рассказал всё, к чему пришёл. О противофазе, симметричных парах, о том, что резонанс можно не глушить, а уравновешивать встречным.

Отец слушал молча, постукивая пальцем по краю стола. И первым делом, как водится, выложил не похвалу, а возражения.

— Допустим, — сказал он. — Вопрос первый. Противофаза гасит звон — хорошо. А не сожрёт ли она заодно и ту хаотичную живость? Ты ведь сам говорил: спираль дышит как раз оттого, что поле и ядро идут вразнобой. Уравновесишь до нуля — и получишь тот же мёртвый свет…

— Не до нуля. — Я ткнул карандашом в схему. — Я гашу не весь разнобой, а только его пики. Только те, что бьют по стыкам на полной. Низкая, рабочая дрожь остаётся, и это сделает свет живым и пульсирующим.

— Тонко, — буркнул отец. — Но пока только на бумаге.

— На бумаге, — согласился я.

— Вопрос второй. — Он подался вперёд. — Пары держат равновесие, пока обе стороны равны. А если под нагрузкой одна группа просядет хоть на волос? Скол, неровная посадка, камень чуть слабее соседа? Тогда твоя противофаза перестанет гасить и начнёт, наоборот, раскачивать. И вместо тихого звона ты получишь резонанс, который сам себя разгоняет. Это уже не звон. Это трещина по всему контуру.

Я помолчал. Возражение было дельное.

— Поэтому пары и придётся выверять вручную, — сказал я наконец. — Чтобы отдача с точностью до сотой совпадала. Тогда просесть им будет не на чем.

— Десятки гнёзд, — медленно проговорил Василий. — Каждое — в пару к своему, на одной частоте, без права на ошибку. — Он усмехнулся невесело. — Ты хоть понимаешь, что это за работа?

— Понимаю. Поэтому к тебе и пришёл.

Василий усмехнулся.

— Хорошо. Последнее. — Он не отступал, и мне это нравилось: работу такого уровня сначала полагается попытаться сломать. — Что с предохранителем? Твоя сторожевая нить должна усыпить камень, едва петля разорвётся. Раньше она стерегла один круг. А теперь у тебя поверх него — второй слой, десятки противофазных пар. Это десятки новых мест, где всё может лопнуть. Как углядеть за всеми ними?

Я ответил не сразу. Над этим стоило подумать как следует.

— Если протянуть её и по всему второму слою, — сказал я. — Не только по основному кругу, но и по каждой паре. Тогда если лопнет где угодно, нить почувствует и погасит всё разом.

— Чем длиннее нить, тем больше самой нити рискует попасть под удар, — заметил отец. — И тем тоньше должна быть работа.

— Тоньше, — согласился я. — Зато надёжнее. Один разрыв — и камень засыпает. Без этого Департамент яйцо к заказчику не отпустит. И будет прав.

Василий хмыкнул, но кивнул. И этим, кажется, исчерпал запас возражений.

Он откинулся в кресле и долго смотрел на схему. Я видел, как на его лице скепсис боролся с азартом. И азарт, как всегда, побеждал.

— Знаешь, это против всех правил, которым меня учили, — сказал он. — Контур, который держится не на согласии, а на противоборстве. Поле и ядро, которые светят оттого, что вечно тянут друг друга. — Он покачал головой. — Любой Грандмастер старой школы выставил бы тебя за дверь.

— Ты уже мне это говорил, — заметил я с улыбкой. — Что я у нас, оказывается, теперь еретик от артефакторики.

— Говорил. — Василий вдруг едва заметно усмехнулся. — А твоя схема взяла и заработала. Ладно, давай делить работу. Второй слой вязи — на тебе. Противофазные каналы, что свяжут пары, и фазовую подстройку ядра, чтобы пульс не убегал от поля. Это твоя схема, ты её придумал, тебе её и пробрасывать. А выверку парных гнёзд я возьму на себя.

— Это марафон, — сказал я. — Работы очень много, а на тебе ещё военные заказы висят.

— Знаю, что марафон, — спокойно отозвался отец. — Не смотри так. Я ещё не настолько стар, чтобы пугаться обилия работы.

В дверях, неслышно подошедшая, стояла мать. Сколько она там простояла, я не заметил.

— Там работы на несколько суток, — сказала Лидия Павловна негромко. — Без перерыва.

— Лида, всё в порядке, — не оборачиваясь, сказал отец чуть мягче.

Мать ничего не ответила. Только посмотрела на него долгим взглядом, укоризненно покачала головой и тихо ушла к себе.

Отец сделал вид, что этого не заметил.

— А тебе, Лида, — бросил он ей вслед, будто она ещё была в дверях, — нужно переделать посадку под два новых камня. Геометрия теперь другая.

Из коридора донеслось короткое:

— Завтра сделаю.

Мы переглянулись. Каждый из нас знал, о чём она промолчала. Был в нашей семье один разговор, который мы не вели вслух, — про то, сколько отец однажды уже отдал и чего ему это стоило.

Но яйцо само себя не соберёт.

— Начнём с утра, — сказал я, сворачивая схему. — На свежую голову и рука твёрже.

— Иди уже, — проворчал отец, снова берясь за каталог. — Изобретатель…

* * *

Спать я, разумеется, не лёг сразу. Поднялся к себе, разложил расчёты — и тут зазвонил телефон. На экране высветился контакт «Алла Самойлова».

Я удивился. Время — уже половина первого. Поздновато даже для неё.

— Алла