Михайловна, — сказал я, принимая видеозвонок. — Доброй ночи. Или уже не доброй?

На экране появилась она — в комнате их особняка на Елагином, с распущенными волосами, в наброшенном на плечи халате, словно вот-вот собиралась засыпать. Обычно мягкое и жизнерадостное лицо девушки сейчас выглядело встревоженным и даже растерянным.

— Прости, что так поздно. — Она понизила голос. — Мне просто… надо было тебе сказать. Я уезжаю, Саша.

Я сделал вид, что меня удивила эта новость.

— Куда же?

— В Неаполь. К тётке, маминой сестре. — Алла невесело усмехнулась. — Меня с самого утра огорошили… Мама объявила, что нам обеим нужно поправить здоровье на юге. Что петербургская осень меня изведёт, что мне нужны солнце и море… И что всё это — едва ли до самого Рождества!

Вот, значит, как. Граф и правда выполнил свою угрозу.

Мне было непросто держать лицо. Я-то знал, отчего её срывают с места. И знал, что правды Алле говорить нельзя. Меньше всего я бы хотел, чтобы она конфликтовала с собственной семьёй.

— Юг — это неплохо, — сказал я. — Апельсины, тёплое море. Отдохнёшь от нашей вечной сырости.

— Саша. — Она посмотрела прямо в камеру. — Это так внезапно. Посреди сезона, безо всякой веской причины. Мама терпеть не может срываться с места так неожиданно. Уж я её знаю! А тут — за один день, и сразу до Рождества. — Алла чуть нахмурилась. — У меня такое чувство, будто меня от чего-то увозят. Словно что-то случилось или вот-вот случится, а родители хотят меня от этого оградить…

В проницательности Алле не окажешь. Впрочем, столь срочный и далёкий отъезд в любом случае вызвал бы у неё вопросы.

— А что могло случиться? — отозвался я спокойно. — Возможно, твоей матушке и правда захотелось солнца. Или твоя тётка настояла, например, а тебя не посвятили в детали. Всякое же бывает…

Она смотрела на меня ещё секунду — пытливо, со строгостью учителя, пытающегося понять, протащил ли гимназист шпаргалку на экзамен. Но я выдержал её взгляд.

Иные тайны для того и хранят, чтобы беречь тех, кого любишь.

— Ну ладно, — сдалась она наконец. И уже мягче: — Зато будем чаще созваниваться. Хоть так. Теперь у меня есть самая что ни на есть уважительная причина…

— Будем, — пообещал я. — Будешь рассказывать мне все неаполитанские сплетни. А я, видимо, стану делиться впечатлениями от поездки в Китай.

Алла тихо засмеялась, и на душе у меня стало чуть легче.

— Знаешь, — сказала она, понизив голос, — у меня всё равно нехорошее предчувствие. Не из-за Неаполя. Просто… будто что-то надвигается. Береги себя, пока меня не будет. Хорошо?

— Я само благоразумие, — заверил я.

— Ты — что угодно, только не благоразумие. — Она оглянулась на дверь и заторопилась. — Всё, мне пора, пока мама не услышала. Спокойной ночи, Саша.

— Спокойной ночи, Алла.

Она отключилась, а я ещё долго сидел в темнеющем кабинете, глядя на чёрное зеркало спящего экрана.

С одной стороны — так было правильно. Пусть Алла проведёт эти месяцы у тёплого моря, среди южных цветов и доброй родни, как можно дальше от петербургских интриг, в безопасности и счастливом неведении. Лучшего я для неё сейчас и не придумал бы.

С другой — она уезжала до Рождества, а я отбывал в Поднебесную. И выходило, что увидимся мы теперь бог знает когда. Может, к весне. Может, и того позже.

Но я знал, что Алла умеет ждать. И знал, что и я не изменю решения.

Быть может, граф Самойлов таким образом хотел устроить проверку нашим чувствам. Смогут ли двое молодых людей пережить столь долгую разлуку? Сохранят ли оба серьёзность намерений, или один из нас поддастся соблазнам?

Как бы то ни было, и это испытание нам предстояло пройти.

Глава 15

Звонок застал меня в кабинете поздним вечером, когда я в очередной раз корректировал расчёты «Сингулярности».

На экране высветилось имя адвоката Данилевского.

Наш поверенный звонил так поздно только по делу — пустой болтовни Аркадий Львович не признавал в принципе. За время войны с Хлебниковым я успел изучить его повадки и знал, что если Данилевский набирает после девяти, значит, вопрос не терпит отлагательств.

— Аркадий Львович, — поприветствовал я. — Добрый вечер.

— Добрый, Александр Васильевич. Не отрываю? У меня новость по делу Фомы. Точнее, по его, с позволения сказать, наследству.

— Слушаю вас.

— Конфискованное имущество наконец-то назначено к продаже на аукционе, — обрадовал адвокат. — Торги состоятся в следующую среду на Литейном. Я, как водится, попробовал зайти через двести восемьдесят пятую статью — приоритетный выкуп для потерпевших по сниженной цене. Но чиновник упёрся: эти лоты, мол, пойдут на торги общим порядком. Так что, увы, льгот для нас не будет. Если вам что-то приглянулось из тех активов, придётся торговаться на общих основаниях.

Что ж, обидно, но не смертельно. Впрочем, некоторые лоты Фомы и правда выглядели привлекательными. Я давно подумывал взять второе помещение под мастерскую или, например, отдельную квартирку…

И как раз нежилое помещение на Гороховой могло стать основой будущей мастерской или магазина. Да и квартира на Знаменской лишней не будет…

— Так вы намерены участвовать, Александр Васильевич? — уточнил Данилевский, прервав мои размышления. — Регистрация заявок закрывается завтра, потому я и тороплюсь.

— Намерен, — ответил я без раздумий. — Записывайте нас. Оба лота, о которых мы говорили ранее, — наши цели. По деньгам потянем.

— Хорошо. — Данилевский зашелестел бумагами. — Тогда я зарегистрирую Дом Фаберже как участника торгов. Кто будет присутствовать от имени вашего Дома?

— Сестра. Я съезжу с ней, но торговаться будет Елена Васильевна.

Если кто и мог вытащить из всех участников душу на этом аукционе, так это Лена. Она при желании и лёд эскимосам зимой продаст, и оставит торговцев на восточном базаре без штанов.

— Разумно. У Елены Васильевны для этого весьма подходящий характер, — позволил себе сухую любезность адвокат. — Регистрирую вас, опись высылаю. Табличку участника получите на месте, до начала торгов. И вот ещё что, Александр Васильевич… — он чуть помедлил. — На таких торгах публика бывает пёстрая, торги обычно идут бойко. Не принимайте решения в пылу конкуренции.

— Учту, — усмехнулся я. — Благодарю, Аркадий Львович.

* * *

Отец уже несколько дней воевал с парными гнёздами в моей новой схеме.

Я заглянул к нему в мастерскую перед выходом на аукцион. Василий Фридрихович сидел над макетом яйца, ссутулившись, с лупой в глазу, и водил тончайшим щупом от одного гнезда к другому — медленно, на сотые доли, выверяя отдачу каждой пары в зеркало к соседней. Рядом стыла чашка кофе, а у локтя лежал блокнот,