Я только хмыкнул. Чего у моей сестры было не отнять, так это умения свести любую сентиментальность к чистой бухгалтерии.

* * *

К работе над яйцом мы вернулись в тот же вечер — и следующие двое суток мастерская жила в особом режиме.

Отец работал уже третьи сутки.

Я застал его всё в той же позе, в какой оставлял утром: сгорбленным над макетом, с лупой в глазу, с тончайшим щупом в пальцах. Он выверял парные гнёзда — медленно, по одному, сводя отдачу каждой пары зеркально к соседней. Работа была адская и требовала предельной концентрации. Чтобы свести одну пару, требовалось иногда по часу — а таких пар были десятки, почти сотня.

Вокруг отца стояли остывшие чашки, и с утра их стало на четыре больше. Кофе он пил, кажется, уже не ради бодрости, а просто чтобы было чем занять руки в перерывах.

— Не подходи близко, — буркнул он, не отрываясь от очередной пары. — Лучше даже не дыши.

— Сколько осталось?

— Девять пар. — Василий разогнул спину, и я услышал, как у него хрустнули позвонки. — К утру добью. Если, конечно, никто не будет стоять над душой.

Я понял намёк и отошёл к своему столу.

У меня была своя часть работы — второй слой вязи. Противофазные каналы, что свяжут выверенные отцом пары, и фазовая подстройка ядра. Дело не менее тонкое, но хотя бы не такое монотонное. Я клал вязь поверх основного контура, виток за витком, и каждый раз сверялся с отцовскими отметками: эту пару он уже свёл, эту ещё нет, к этой не лезть.

Мы работали молча, спина к спине, два Грандмастера в режиме выживания и отчаянной срочности. Марья Ивановна возникала в мастерской каждые два часа — с подносом, на котором дымилось что-нибудь горячее, — и не уходила, пока не убеждалась, что хоть кусок, да был съеден. Отца, который от усталости забывал есть напрочь, она подкармливала чуть ли не с ложки, ворча при этом так, что слышно было на лестнице.

— Это ж надо так себя извести, — причитала она, подсовывая отцу тарелку. — Василий Фридрихович, голубчик, на вас лица нет! Вы ж не двужильный!

— Двужильный, Марья Ивановна, — отзывался отец. — Грандмастер девятого ранга обязан уметь работать в самых изматывающих условиях.

Лидия Павловна в эти дни взяла на себя встречи с заказчиками. Она спокойно, без суеты, принимала клиентов на первом этаже, выслушивала пожелания, записывала, обещала, что мастера займутся, как только освободятся.

Но она за нас тревожилась. Я видел это в мелочах — в том, как мать лишний раз заглядывала в мастерскую под пустяковым предлогом, как задерживала взгляд на сгорбленной спине отца. Но вслух она не проронила ни слова. Она знала: оторвать его сейчас от работы невозможно. Можно только следить, чтобы он отдыхал ночью.

Лена же закрывала всё остальное хозяйство Дома разом. Накладные, поставщики, банк, ремонт в новом помещении на Гороховой, который она уже запустила, — всё это сестра тащила, не допуская до нас ни одной лишней бумажки.

Словом, два мастера творили чудо, а вся семья работала на то, чтобы это чудо не убило мастеров.

В углу, как обычно, сидел Холмский — корпел над закрывающим механизмом. И вот за ним я в эти дни приметил нечто странное.

Парень был сам не свой.

Обычно Николай работал быстро, чисто, с мальчишеским азартом, что горел у него в глазах с нашей первой встречи. А сейчас он то и дело замирал над петлёй, уставившись в одну точку. Дважды уронил инструмент. На мой вопрос ответил невпопад, потом спохватился, покраснел и забормотал извинения.

— Не выспался, Александр Васильевич, — буркнул он, пряча глаза. — Голова чугунная.

— Все мы тут не выспались, — отозвался я. — Иди домой, отдохни. Механизм подождёт.

— Нет-нет, я доделаю.

Я списал это на общую усталость. Все мы в те дни ходили как тени.

Списал — и, как выяснилось позже, зря.

* * *

Отец добил последнюю пару уже под утро.

Я как раз закончил свой слой вязи и сидел, разминая затёкшие пальцы, когда Василий отложил щуп, снял лупу и устало откинулся на спинку стула.

— Всё, — сказал он хрипло. — Сорок две пары, все сведены. Больше из этого макета я не выжму ничего.

Я выдохнул с плохо скрываемым облегчением.

— Проверим?

— Затем и корячился. — Отец потёр покрасневшие глаза. — Давай, сначала на средней мощности. На полной сейчас не рискну — руки не те, да и не выспался ни один из нас. Полную будем проверять на свежую голову.

Я не спорил. Полная мощность — это испытание, к которому нужно подойти в нужной форме.

Мы собрали контур начисто. Я посадил камни по гнёздам, замкнул оба слоя вязи, проверил предохранитель — удлинённую сторожевую нить, которую теперь протянул по всему второму слою через каждую пару. Чёрный бриллиант лёг в центральное гнездо мягко, как влитой.

Я надел перчатки, выровнял дыхание и положил ладонь над макетом… И тронул запал.

Прозрачный бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрный камень почуял силу — и потянулся за ней, верный своей ненасытной природе. Свет понёсся по спирали к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу.

Я ждал услышать отголоски знакомого звона, но теперь звона и правда больше не было.

Поле и ядро шли вразнобой, как и было задумано, — но теперь этот хаос не рвал контур и не дребезжал на стыках. Выверенные отцом пары крепко держали друг друга: там, где одна группа рвалась вверх, парная ей шла вниз и гасила собой пик нестабильности. Диссонанс пожирал сам себя, тихо и без остатка. А спираль текла живая, пульсирующая, без единой фальшивой ноты…

Маленькая галактика вращалась на ладони у меня над макетом — ровно, спокойно, бесконечно.

Я довёл мощность до средней и подержал так десять секунд, двадцать, минуту…

Чисто.

— Держит, — выдохнул Василий. — Получилось, Саша! Получилось!

— Держит, — подтвердил я и осторожно погасил контур.

Отец ещё долго молчал. Но я знал это его молчание. Он смотрел на потухший макет, и в уголках его улыбающихся покрасневших глаз собрались морщинки.

— Твоя ересь работает, Саша, — сказал он наконец. — Чёрт возьми, я до последнего сомневался, но… Работает! Впору патентовать эту методику в Гильдии, сын. Твоё открытие тянет на особую награду.

Я улыбнулся и покачал головой.

— О патентах будем говорить, если эта ересь выдержит испытание на полной мощности и пройдёт все страховочные проверки. Но всё это — не сегодня.

— Согласен, у меня уже голова пухнет. Пора расходиться, сынок. Только проверю ещё почту и…

Василий начал было