вас одно, — сказал я. — Имя заказчика. Сам шантаж, полагаю, идёт через посредников. Но кто-то ведь дал поручение и платит. В этом городе мало людей, что берутся за такое по-крупному. Полагаю, вы сможете что-нибудь выяснить.

— Что ж, Александр Васильевич… Дайте мне несколько дней.

— Буду признателен.

— Сочтёмся. — Он усмехнулся. — Считайте это защитой моих вложений. А вы пока поберегите своего человека. И заканчивайте яйцо. Очень уж не терпится взглянуть на итог наших с вами страданий.

Он отключился, а я ещё с минуту сидел, глядя на телефон.

Два старых хищника только что почуяли одну добычу. И, признаться, я не хотел бы сейчас оказаться на месте того, кто эту охоту затеял.

* * *

К вечеру первая половина дела была сделана.

Штиль поднял старые связи в «Астрее», и контора взялась за работу — Овчинниковых там помнили хорошо. К ночи вокруг Тани уже ходили тихие, незаметные люди, а её дом и завод её отца взяли под ненавязчивый присмотр. Девушка по-прежнему ничего не подозревала — и слава богу. Меньше знаешь — крепче спишь.

Самого Павла Акимовича я предупредил лично.

Разговор вышел тяжёлый. Овчинников выслушал меня молча, и я почти физически чувствовал, как на том конце провода у этого крепкого, основательного человека окаменело лицо. Он слишком хорошо помнил прошлую войну. Помнил зарево над собственным заводом, помнил угрозы, помнил, каково это — когда по твоим близким бьют, чтобы добраться до партнёра.

— Опять, значит, — только и сказал он глухо.

— Опять, Павел Акимович. Но на этот раз мы их ждём и готовы. Таня под охраной, лучшей в столице. До неё никто и пальцем не дотянется. Даю вам слово.

— Верю. — Он помолчал. — Вашему слову, Александр Васильевич, верю, как своему. Один раз вы за нас уже встали, когда могли отступиться и умыть руки. Я ничего не забыл. А с моей стороны — что нужно? Денег? Людей? Скажите — всё дам.

— Ничего пока не нужно, кроме одного. Чтобы Таня жила как жила и не подавала вида, что знает о слежке. И чтобы вы держали ухо востро. Заметите чужих у дома, незнакомые лица, странные звонки — сразу мне или в «Астрей».

— Сделаю. — Он выдохнул. — И, Александр Васильевич… Коля-то наш — он ведь мог промолчать. Отдать им бумаги и спасти Таню, а нас всех подставить. А он пришёл к вам. Это… — Овчинников запнулся, подбирая слово. — Это правильный парень. Не ошиблись мы в нём.

— Не ошиблись, — согласился я. — Хороший у вас будущий зять растёт, Павел Акимович.

На том конце крякнули — не то смущённо, не то довольно, — и мы распрощались.

Я положил трубку и какое-то время сидел, глядя в окно на тёмную Большую Морскую.

Итак, Таня в безопасности, Овчинников начеку. Теперь можно было заняться второй частью.

Я придвинул к себе альбом для эскизов, взял карандаш и чистый лист.

Раз уж шантажисты так хотели заполучить чертежи «Сингулярности» — что ж, они их получат. Когда Холмский, помучившись для виду, «сломается» и сольёт им документацию.

Вот только это будут не совсем те чертежи.

Я работал до глубокой ночи, и работа эта доставляла мне особое, мстительное удовольствие. Я чертил полную схему контура — настоящую с виду, неотличимую от подлинной даже для опытного глаза. Спираль, обратная петля, два слоя вязи, изумруд-противовес, поле угольной крошки, сторожевая нить предохранителя. Всё на месте. Всё красиво.

И всё — обман.

Упреждение обратного хода я сместил так, что петля у того, кто соберёт по этой схеме, будет не кормить поле, а медленно его обкрадывать. Пары противофазы я аккуратно перепутал местами в двух узлах — и на полной мощности они станут не гасить друг друга, а раскачивать, пока контур не разнесёт. Посадку изумруда я сдвинул ровно настолько, чтобы противовес не удержал тягу чёрного камня. А параметры предохранителя выставил такие, что сторожевая нить попросту не успеет сработать.

Дьявол, как известно, прячется в деталях. А деталей в этой схеме я насовал столько, что хватило бы на целый легион демонов.

Любой Грандмастер, взявший эти листы, увидел бы общий принцип — да, активный чёрный алмаз как сток, обратная петля. Принцип красивый, не спорю. Вот только воспроизвести по нему рабочее изделие было невозможно. Собранный по этим чертежам контур красиво взорвётся на испытаниях.

Пусть обломают зубы.

А пока заказчик разгадывает эту схему, у нас будет время добраться до него. Я отложил карандаш и оглядел плоды трудов. Получилось убедительно.

Своих в обиду я не дам. А кто полез — пусть пеняет на себя.

* * *

Отца я к работе не подпускал двое суток.

Лекарь осмотрел Василия, послушал, померил что положено и вынес вердикт, который я и без него знал: переутомление, истощение резерва, нужен отдых и покой. Василию прописали укрепляющие капли, усиленное питание и категорически запретили браться за тонкую работу хотя бы пару дней.

Отец ворчал, что лекари вечно перестраховываются, что он и не такое выдерживал, — но мать встала насмерть, и Василий, к моему тихому удовлетворению, сдался. Двое суток он спал, ел отменную стряпню Марьи Ивановны в три горла и копил силы.

А на третий день объявился в мастерской — посвежевший, с прежним блеском в глазах — и потёр руки.

— Ну что, Саша. Хватит со мной нянчиться. Пора проверить, на что действительно способен твой контур.

— Стресс-тест? — уточнил я.

— Он самый. — Отец усмехнулся. — Как выражаются наши западные коллеги. Собрать всё начисто, дать полную мощность, а потом — гнать выше, пока схема не запросит пощады. Нам нужно знать, где у неё предел. Где трещит, где слабнет.

К полудню в мастерской собралась вся команда.

Яйцо лежало на бархатной подушке в центре рабочего стола — почти законченное, и от одного его вида захватывало дух. Воронин довёл оправу до совершенства, и теперь «Сингулярность» выглядела именно так, как мы её задумали.

На чернёной поверхности скорлупы раскинулась целая галактика. Спиральные рукава из прозрачных бриллиантов закручивались к центру, поле мелких чёрных камней рассыпалось между ними угольной крошкой, как звёздная пыль. По стихийным узлам теплились цветные акценты. Изумруд-противовес сидел на своём витке тёмно-зелёной каплей. А в самом сердце, в центральном гнезде, чернело ядро — тот самый алмаз, бездонный, как дыра в ткани мироздания.

Красиво. Чёрт возьми, до чего же красиво.

Воронин стоял, скрестив руки, и пытался казаться невозмутимым. Получалось плохо. Егоров переминался у стены. Холмский замер в своём углу — и снова с тем странным выражением, которое я теперь понимал куда лучше, чем два