Парень смотрел на изделие, схему которого его принуждали украсть, и на лице у него боролись восхищение и тоска.

Даже Лена бросила свои накладные и пришла посмотреть.

— Ну, с богом, — сказал отец. — Саша, твоя схема — тебе и активировать.

Я надел перчатки, выровнял дыхание, положил ладонь над яйцом и тронул запал.

Прозрачный бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрное ядро почуяло силу — и потянулось за ней, жадно, как всегда. Свет понёсся по спиральным рукавам к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу. Поле угольной крошки замерцало, подхватывая импульс. Изумруд налился густой зеленью, придерживая бешеную тягу.

Я повёл мощность вверх — к полной.

Спираль раскручивалась всё быстрее. Свет тёк по рукавам живой, пульсирующей рекой, ядро билось ровно и глубоко, как огромное сердце. Я ждал звона — того предательского, высокого дребезга на стыках.

Звона не было.

Выверенные отцом пары держали друг друга мёртвой хваткой. Где одна группа рвалась вверх — парная ей шла вниз и гасила пик собой. Диссонанс пожирал сам себя без остатка. На полной мощности «Сингулярность» жила и дышала — целая вселенная, вращающаяся на ладони, ровная и спокойная.

— Полная, — выдохнул я. — Держит.

По мастерской прошелестел общий вздох. Воронин выругался сквозь зубы — с восторгом. Отец смотрел на яйцо, и в покрасневших его глазах стояла гордость, которую он не считал нужным прятать.

Победа. Первая, тихая, наша — добытая неделями пота и бессонницы.

Но праздновать было рано.

— А теперь — на излом, — негромко сказал отец. — Гони выше, Саша. До предела. И ещё чуть-чуть за предел.

Я кивнул.

Все в мастерской замолчали разом. Воронин подобрался. Холмский подался вперёд. Даже заглянувшая на огонёк Марья Ивановна прижала полотенце к груди.

Я выровнял дыхание и начал раскрутку.

Мощность поползла за отметку полной. Спираль завертелась быстрее, свет в рукавах сгустился, ядро застучало чаще и тяжелее. Стрелка моего внутреннего измерителя медленно поползла в красную зону — туда, где ни одно изделие ещё не проверялось.

Выше. Ещё выше…

Контур натянулся, как струна. Я чувствовал, как в нём нарастает чудовищное напряжение — поле, ядро, петля, противофаза, всё работало на пределе и за пределом. Воздух в мастерской будто загустел. Где-то на самой грани слуха зазвенело — тонко, едва различимо.

Все затаили дыхание.

И я гнал мощность дальше — в неизвестность, к той черте, за которой схема либо выстоит, либо разлетится в прах.

Неужели выдержит?

Глава 18

Я гнал мощность дальше — туда, где приборов у меня, по сути, уже не было, один только собственный резерв да чутьё

Звон на границе слышимости не пропадал, но и не рос. Висел на одной ноте, тонкий, как комариный писк в темноте, и не двигался с места. Я вслушивался в него, как опытный механик вслушивается в шум в моторе.

Спираль неслась к центру плотным потоком света, ядро билось часто и глубоко, поле угольной крошки мерцало в такт, как приборная панель самолёта на форсаже. Изумруд держал тягу зелёным клином, и держал крепко — я чувствовал это через контур почти физически, будто упёрся в чужое плечо.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть за красную черту.

Контур натянулся до предела, где всякая вещь либо ломается, либо доказывает, что имеет право называться шедевром. Я держал мощность на этой грани три секунды, пять, семь…

И начал плавно сбрасывать.

Незачем было ломать готовое изделие ради спортивного азарта. Я не собирался выяснять, где именно рвётся моя «Сингулярность» — мне хватило того, что она не порвалась там, где приложил усилие Грандмастер. Дальше можно было либо угробить работу нескольких недель, либо остановиться победителем. Я выбрал второе — трусостью это не считается, я называю это здравым смыслом.

Свет мягко улёгся обратно в спираль, ядро сбавило пульс, звон исчез без следа.

Я убрал ладонь и выдохнул. В мастерской с минуту никто даже не шевелился.

Первым не выдержал Воронин. Он крякнул, полез было за папиросой, но вспомнил, что курить в мастерской нельзя, и с досадой сунул её обратно за ухо.

— Александр Васильевич, — сказал он хрипло. — Я тридцать лет у вас работаю. Но впервые вижу такое.

— Второй раз я не собираюсь это повторять, — отозвался я. — Хватит с него одного испытания на прочность.

Отец стоял у моего стола, сложив руки на груди, и смотрел не на яйцо, а на меня — так, как смотрят не на удачливого паренька, а на равного, который только что доказал своё право именоваться таковым.

— Держит, — сказал он наконец. — Ты всё выверил правильно.

— Пожалуй, — согласился я.

Больше он ничего не добавил. Скупость на похвалу у Василия Фридриховича — фамильная черта, и я давно не ждал от него большего.

Холмский всё это время стоял, вцепившись пальцами в край верстака, и я видел, как на его лице сменялись эмоции: страх, что контур разнесёт полмастерской, азарт, восторг.

— Вот это и называется испытанием, Николай, — сказал я, заметив его взгляд. — Запомни этот момент. Красивая вязь на бумаге — это ещё не артефакт. Красивая ювелирная побрякушка — тоже. Артефакт — это то, что не рассыпается, даже когда его ломают всеми способами.

— Запомню, Александр Васильевич, — тихо отозвался он.

В этот самый момент дверь мастерской приоткрылась, и на пороге застыла Марья Ивановна с подносом в руках.

— Можно? — прошептала она одними губами, увидев бурю эмоций на глазах у мастеров. — Неужто вы победили эту свою каменюку?

— Не победили, Марья Ивановна, — улыбнулся я. — Мы нашли способ с ней договориться.

— Слава небесам! — выдохнула она и решительно двинулась к столу. — Ну раз так, то пожалуйте, господа, чаёвничать. Как знала, в большой посуде заварила…

Она разлила чай по чашкам, настойчиво вручила всем по пирожку, покосилась на чёрное яйцо с явным подозрением — как на зверя, который то ли приручен, то ли только притворяется, — и удалилась, что-то тихо бормоча себе под нос.

Я снял перчатки и оглядел «Сингулярность».

Красивая. Опасная. И уже почти законченная.

— Что осталось, господа? — спросил отец, отпив из чашки.

— Механизм крышки, — отозвался Холмский, тут же взяв себя в руки и вернувшись к деловому тону. — Ещё пара дней, и петли встанут окончательно. Полировка готова процентов на девяносто. Ну и потом финальная калибровка после сборки.

— Значит, три-четыре дня, — заключил я. — И можно приглашать заказчика.

— Только, Александр Васильевич, — сказал Воронин. — Вы этому заказчику объясните хотя бы, что оно живое. Ну, в смысле… с характером. Чтобы не начал сразу гонять на полную, забавы ради.

— Объясню, — пообещал я. —