Хотя подозреваю, Константин Филиппович и сам разберётся быстрее, чем мы думаем. Люди его профессии умеют ценить уникальные и опасные вещи.

* * *

Дяде Косте я позвонил через два дня, когда механизм крышки, наконец, встал на место, Воронин закончил полировку, а отец убедился в правильности калибровки.

— Константин Филиппович, добрый вечер, — поприветствовал я. — Ваш заказ готов.

— Наконец-то! — В трубке послышался шорох, будто он подался вперёд в кресле. — Я желаю как можно скорее увидеть вашу работу. Сможете привезти ко мне в «Англетер»?

— Увы, пока это невозможно. — Я собрался с духом, готовясь к возможному недовольству. — Артефакт ещё не прошёл проверку и регистрацию в Департаменте, не получил статуса и сертификата. А значит, вывозить её из нашей мастерской я права не имею. По закону это уже не ювелирная безделушка, а мощный источник силы, и таскать такое по городу глупо и незаконно. Так что демонстрация состоится у нас, в мастерской.

Я ждал недовольного вздоха, но в трубке, вопреки моим ожиданиям, раздался довольный смешок.

— В мастерской Дома Фаберже? — переспросил он с явным удовольствием. — Александр Васильевич, да это же честь, о какой мечтает любой коллекционер! Одно дело — сидеть в отельном кабинете и пить коньяк с наследником ювелирного дома. Другое — заглянуть в самое сердце вашей кухни. Немногим такое позволено, я полагаю?

— Немногим, — согласился я.

— Тогда еду с удовольствием. Когда?

— Завтра к трём пополудни, если вам удобно.

— Вполне, — согласился он. — Буду ко времени.

На следующий день он и правда явился точно к трём — минута в минуту, словно и вправду сверял время по хронометру. Я встретил его у парадного входа и проводил наверх. У дверей мастерской остались двое его людей — крепкие, молчаливые, в скромных костюмах. Штиль встретил их взглядом, каким смотрят волкодавы на свору чужих псов — не враждебно, но с готовностью.

— Красиво у вас, — заметил Дядя Костя, с любопытством осматривая наш особняк, пока мы шли к мастерской. — Признаюсь, Александр Васильевич, приятно оказаться там, куда обычно посторонним хода нет.

— Вы не совсем посторонний, Константин Филиппович, — заметил я. — Вы заказчик. А заказчику нашего уровня положено видеть, как рождается его вещь.

Мастерская к его визиту была отмыта до блеска — идеальная чистота, инструменты разложены по местам, рабочие столы прибраны и протёрты.

Всех, кто работал над «Сингулярностью», я собрал заранее — хотел, чтобы и Дядя Костя увидел команду, которая превратила эскиз в реальность, и чтобы мои люди увидели первые эмоции заказчика.

Отец стоял у своего стола, спокойный и прямой, как обычно. Воронин переминался у верстака, старательно делая вид, что не нервничает, — получалось у него, впрочем, средне. Егоров расположился в стороне, скрестив руки на груди. Холмский держался чуть позади остальных и с любопытством смотрел на нашего заказчика.

— Прошу, Константин Филиппович, — сказал я, указывая на стол в центре мастерской, где на чёрном бархате лежало готовое яйцо. — Позвольте представить вам людей, благодаря которым эта вещь появилась на свет. Мой отец, Грандмастер девятого ранга Василий Фридрихович Фаберже. Сергей Петрович Воронин, старший мастер серебряного и платинового дела. Егоров, наш геммолог. И Николай Холмский, мой подмастерье, который отвечал за механику и часть контура.

Дядя Костя пожал каждому руку — крепко, с подчёркнутым уважением, без тени снисходительности, которая иногда проскальзывает у богатых людей при знакомстве с ремесленниками. Он умел, когда хотел, быть безупречно любезным. Воронин от такого рукопожатия слегка растерялся и покраснел, будто ему пожал руку сам государь.

— Приятно познакомиться с людьми, которые умеют делать невозможное, — сказал Дядя Костя, обводя взглядом мастерскую.

А потом он перевёл взгляд на яйцо, и в его глазах на мгновение мелькнуло то самое выражение, ради которого я и позвал его именно сюда — неподдельное, азартное предвкушение.

— Что ж, — сказал я, натягивая перчатки. — Приступим.

Я подошёл к столу, положил ладонь над яйцом и тронул запал.

Прозрачный якутский бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрное ядро почуяло силу и потянулось за ней. Свет понёсся по спиральным рукавам к центру, разгораясь всё ярче, приближаясь к центру. Поле угольной крошки замерцало, подхватывая импульс. Изумруд налился густой зеленью…

Я довёл мощность до полной и придержал её ровно на той отметке, которую можно было демонстрировать без риска.

Маленькая вселенная закрутилась над бархатом. Свет тёк по спирали, превращая её в живую, пульсирующую галактику. Чёрное ядро билось ровно, как сердце спокойного зверя.

В мастерской стало очень тихо.

Дядя Костя не издал ни звука.

Я ждал восторженного вздоха, какого-нибудь «Боже мой!» или хотя бы удивлённо приподнятой брови. Но Константин Филиппович смотрел на вращающуюся спираль так, как смотрит опытный игрок на карты, только что раскрытые на столе. Ни единый мускул на его лице не дрогнул.

Он подался вперёд — на полшага, не больше, его глаза жадно скользили по контуру от ядра к полю, от поля к спирали, обратно к ядру.

— Александр Васильевич, — сказал он наконец, и в его голосе, обычно бархатном и ровном, я впервые за всё наше знакомство уловил лёгкую, почти неуловимую хрипотцу. — Скажите мне честно. Этот камень — тот самый, что я привёз из Бомбея?

— Тот самый, — подтвердил я. — Тот, что вы мне вручили в «Ротонде».

— А контур… — Он не отрывал взгляда от спирали. — Такой я не видел ни у кого. Нигде. Я ведь коллекционирую любопытные вещи не первый десяток лет. У меня было время, чтобы посмотреть на всё, что делают лучшие мастера империи и не только. Никогда не видел, чтобы чёрный алмаз работал таким образом.

— Потому что обычно он и правда особенный, — улыбнулся я. — Активные чёрные алмазы такого уровня встречаются раз в несколько десятилетий, и почти всегда их либо списывают в брак, либо держат как диковинку в закрытой коллекции, потому что никто не понимает, что с ними делать. Этот контур мы придумали заново, специально под ваш заказ. Самопитающаяся противофазная схема. Полагаю, второй такой в империи не найдётся.

— Второй такой не найдётся нигде, Александр Васильевич, — тихо поправил Дядя Костя. — Я это чувствую так же ясно, как вы чувствуете свои камни.

Он выпрямился, отступил на шаг и медленно обошёл стол по кругу, разглядывая яйцо со всех сторон — то щурясь, то склоняя голову, будто разговаривал с изделием на тайном языке.

Я украдкой взглянул на отца. Тот стоял неподвижно, с непроницаемым лицом, но по едва заметному движению его бровей я понял: Василий Фридрихович тоже отметил про себя, насколько сильно проняло нашего гостя.

Воронин у своего верстака едва слышно выдохнул, словно до этого момента не