— Александр Васильевич, пока я не могу даже предположить, какую связь этот ваш рассказ имеет с моей семьёй…

Я печально улыбнулся.

— Скоро вы всё поймёте. Что выяснилось точно — это была ловушка, — сказал я. — Меня собирались заманить на эту вечеринку, опоить, свести с подставной дамой и заснять в положении, которое навсегда поставило бы крест на моём имени, а заодно и на фамилии Фаберже. И это аккурат накануне нашей с отцом поездки в Китай и сразу после объявления о помолвке моей сестры и Дениса Ушакова.

Я выдержал короткую паузу и тихо произнёс, глядя графу в глаза:

— Мне также удалось достоверно выяснить, что заказчиком этой затеи была супруга вашего сиятельства. Анастасия Владимировна Самойлова.

В кабинете повисла тишина.

Я видел, как менялось лицо графа. Сначала недоумение, даже почти насмешка: дескать, что за вздор вы несёте, молодой человек. Потом — сомнение, когда он вспомнил, что я не из тех, кто бросается подобными словами просто так. А потом, когда до него окончательно дошло осознание масштаба бедствия, — то, ради чего я и следил за его лицом так пристально.

Ярость.

Он не вскочил с кресла, не закричал, не ударил кулаком по столу. Граф Самойлов был слишком хорошо воспитан и умел держать себя в руках. Но его благородное лицо с тонкими чертами на мгновение окаменело, а костяшки сжавшихся на подлокотниках пальцев побелели. Под этой бронёй этикета поднималась настоящая буря.

— Александр Васильевич… Вы понимаете, что говорите? — медленно произнёс он.

— Понимаю, ваше сиятельство. И не пришёл бы к вам с этим заявлением, не будь я уверен на сто процентов. У меня есть свидетель — организатор того вечера. Он назвал имя. Если этого мало, информацию можно проверить через Особую канцелярию.

Граф на несколько секунд закрыл глаза. А когда снова открыл их, ярость в них больше не плескалась. Он надёжно её спрятал.

— Александр Васильевич. — Голос его звучал глухо. — То, что сделала моя жена… если это правда — а я, к стыду своему, знаю, что это может быть правдой… Это не просто глупость. Это бесчестье. Подлый, грязный удар в спину человеку, который не сделал нашей семье ничего дурного. — Он тяжело перевёл дух. — Я не знал. Клянусь вам всем, что для меня свято, — я не знал. Если бы знал — я бы этого не допустил. Никогда.

— Я верю вашему сиятельству.

— Прошу, примите мои искренние извинения за действия моей супруги. Этому нет оправдания. Как глава семьи Самойловых, я несу ответственность за её сиятельство и готов компенсировать вам ущерб…

Я покачал головой.

— Вы здесь совершенно ни при чём, ваше сиятельство. Однако я смею надеяться, что в дальнейшем отношения наших с вами Домов не будут испорчены. Как бы то ни было, что делать с информацией, которую я передал, решать лишь вам. Я не собираюсь никому рассказывать о случившемся.

Граф долго на меня смотрел, и что-то в его тяжёлом, оценивающем взгляде неуловимо менялось — будто он впервые разглядел меня по-настоящему.

— Немногие на вашем месте поступили бы так, — наконец, проговорил он. — Большинство пришло бы со списком условий — чего они хотят за своё молчание. А вы пришли с одной лишь правдой и ничего не просите. — Он медленно покачал головой. — Это, Александр Васильевич, стоит дороже любых денег.

Я молча кивнул. Что тут скажешь?

— Что вы намерены делать дальше, Александр Васильевич?

— Ничего, — ответил я. — Я уже сделал то, ради чего пришёл. Дальше — не моё дело, а ваше. Это ваша семья, ваше сиятельство. И решать только вам.

Я говорил искренне. Я и правда не знал, чего жду от этого разговора. Извинений? Я их получил. Гарантий? Их никто не даст. Я пришёл не торговаться и не требовать. Я пришёл положить правду на стол и отойти в сторону — а что с ней делать дальше, пусть решает хозяин дома. Но хорошо, если Михаил Игнатьевич всё же приструнит свою интриганку-жену.

Граф молчал, глядя в окно. Желваки на его скулах ходили ходуном.

И тут я поймал себя на странном чувстве. Я сидел в кабинете человека, чья жена хладнокровно пыталась меня уничтожить, — и не испытывал к нему ничего, кроме сочувствия. Графу Самойлову сейчас было всяко тяжелее, чем мне. Я-то просто удачно увернулся от удара. А вот ему предстояло жить дальше рядом с этой змеюкой.

Да уж, браки бывают и такими…

В дверь негромко постучали.

— В чём дело? — бросил граф, не оборачиваясь.

На пороге возник секретарь — и тут же поклонился.

— Прошу простить, ваше сиятельство. Однако вы велели уведомить вас, как только её сиятельство вернётся. Анастасия Владимировна только что прибыла.

Я увидел, как изменилось лицо графа.

Он медленно повернул голову к лакею. И когда он заговорил, в его голосе сквозило ледяное, выверенное спокойствие, от которого мороз идёт по коже.

— Передайте её сиятельству, что я прошу её немедленно подняться ко мне в кабинет, — приказал он. — И ни слова о моём госте.

Лакей замешкался лишь на долю секунды.

— Разумеется. Сию минуту, ваше сиятельство.

Он попятился к выходу, и вскоре дверь за ним закрылась.

— А вы, Александр Васильевич, пожалуйста, пройдите за эту ширму, — граф указал на массивное деревянное панно. — Кажется, у нас появился повод проверить подлинность ваших слов.

Глава 13

Ширма оказалась добротной — тяжёлое дубовое панно с резьбой, за которым при желании могли укрыться сразу несколько человек. Я встал так, чтобы в просвет между створками держать в поле зрения большую часть кабинета, и старался при этом дышать тише и пореже.

Положение, однако, было дурацкое.

Наследник Дома Фаберже, Грандмастер восьмого ранга, человек, чьё имя с придыханием произносят уже при двух императорских дворах — сейчас затаился за ширмой в чужом кабинете и готовился подслушивать семейную сцену. Опиши мне кто такой поворот событий с год назад, я бы посоветовал собеседнику поменьше налегать на спиртное.

Но граф Самойлов был прав. Слова — это слова, пусть и слова новоиспечённого дворянина. Графиня должна сама подтвердить произошедшее.

Я ждал.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь, по паркету ритмично отбили стремительный шаг женские каблуки. Граф невозмутимо сидел за столом, перебирая бумаги, — словно и не было никакой встречи. Следовало отдать ему должное, выдержка у Михаила Игнатьевича была железная.

Наконец, дверь открылась, и графиня Анастасия Владимировна вплыла в кабинет. Как всегда, мать Аллы выглядела безупречно — и я в очередной раз убедился, что моя возлюбленная унаследовала маниакальный контроль за собственной внешностью