— А у нас новость, — довольным голосом кошки, вдоволь поевшей сметанки, сказала Груня, пока они шли к подъезду. — Вадьку-алкаша с сожительницей в тюрьму посадили. Они сдуру залезли в квартиру к начальнику какому-то, там на радостях напились на дармовщинку и на месте уснули. Так что теперь надолго.

— Туда ему и дорога, в квартире говном вонять меньше будет, — буркнула Надя. Вспоминать липкие ручонки Вадика не хотелось совсем.

— Валька-то, матерь его, теперь носа наружу не показывает, бухает у себя в комнате, — продолжала делиться новостями Алексеевна. — Ленка, которая Васьки Покровского жена, оказалась беременная, выпивать вдвоем с мужиком своим перестали. Красота прям в квартире и благодать. Не знаю, надолго ли. А тут и ты вернулась, блудная душа, мне и совсем хорошо. Сейчас картошек наварю, с селедочкой поедим, милое дело! Лихо тебе, Надька, было, а? Я ж по глазам увидела, что лихо. Но ты не переживай, теперь всё позади, теперь заживем.

***

Надя так и просидела безвылазно в Груниной комнате до третьего мая. Она наконец-то познакомилась с соседкой. Лена Покровская, симпатичная брюнетка лет двадцати пяти, с кукольным умильным личиком и подростковой фигурой, щебетала об обнаруженной беременности, планах на кооперативную квартиру и делилась опасениями, что у нее слишком маленькая грудь, чтобы выкормить будущего ребенка.

Разговаривать об этом она была готова бесконечно, но Надя оказалась не очень подготовленной к такому фонтану чужих эмоций. К счастью, во время чаепития в комнате Покровских она заметила и выпросила для чтения книгу какого-то латиноса с полумужским-полуженским именем, которая многообещающе называлась «Сто лет одиночества» и заперлась в Груниной комнате, всю неделю пытаясь разобраться в семейных хитросплетениях Буэндиа, рядом с которыми любой сериал нервно курил в сторонке.

Второго мая солнечная погода сменилась холодным дождем, а третьего дождь хоть и перестал, но термометр за окном показывал жалких четыре градуса тепла, а по небу носились грязной рванью хмурые облака*.

Груня вцепилась в нее как клещ и сказала, что теперь такой дурой не будет и одну не отпустит. Надя особо и не протестовала, понимая, что будь с ней Груня две недели назад, то ни хрена бы и не случилось, а ментов Алексеевна разогнала бы без особого труда.

Лена Покровская одолжила зеленую болоньевую куртку. Примерив ее, Надя поняла, что грудь у соседки и в самом деле не самое выдающееся место и куртку придется не застегивать до конца, потому что дальше середины живота молния не желала идти никак.

Так они и отправились на очередную попытку переноса: Надя в расстегнутой куртке и висящая у нее на локте Груня в длинном, почти до земли, синем драповом пальто, вытертом почти до бахромы на манжетах.

В Борисоглебский переулок они прибыли в без пяти минут четыре и Надя протащила Алексеевну до того места, где, как ей помнилось, в будущем стоял памятник. Они молча постояли, никуда не отходя, только Надя крутила головой на триста шестьдесят градусов, высматривая Семёна.

— Глянь, Надюш, не тебе это? — Алексеевна показывала на пухлый черный полиэтиленовый пакет, лежащий на асфальте у ее ног. — Только что не было ничего.

Надя наклонилась и подняла тяжелый, килограмма два с лишним, сверток. Сунув его под мышку, она сказала:

— Пойдем, Груня, в сторонке постоим, подождем, что мы тут торчим на виду?

Они отошли метров на пятьдесят и сели на зеленую деревянную скамейку. Алексеевна ничего не говорила, но время от времени косилась на пакет.

— Дома посмотрим, — почему-то шепотом сказала ей на ухо Надя. — Не сейчас.

Груня поерзала, усаживаясь поудобнее, теснее прижалась к Наде и тут позади них мужской голос сказал:

— Добрый вечер. Извините, это не вы потеряли?

_________________________

* Данные о погоде настоящие. Если 1 мая 1980 года в Москве было 22 градуса тепла и солнечно, то 2 мая пошел дождь, похолодало до 14 градусов, а 3 мая столбик термометра и вовсе выше 5,8 градуса не поднимался.

Глава 11

3 мая 1980 года

Надежда и Семен

Надя повернулась и замерла. Опять милиционер. Еще один... Что им, на этом месте медом намазано? Высокий, симпатичный, улыбка от уха до уха, из-под фуражки волнистый, как у казака, чуб. Такие девчонкам нравятся. Да и ей он тоже понравился, при других обстоятельствах обязательно поддержала бы беседу... Только не сейчас.

— Извините, товарищ милиционер, я ничего не теряла, — как можно тверже и спокойнее произнесла Надя. Вроде получилось. В фитнесе с клиентами натренировалась, для некоторых лучше включить такую решительную и неприступную стерву.

— Что к девке пристал? Сказано, ничего не теряли. Иди давай, бандитов лови, — подключилась Груня. — Лучше бы за жульем всяким следил! — Алексеевна как-то неожиданно быстро обошла лавочку и начала оттеснять растерявшегося милиционера, старшего сержанта, что ли, по званию, вынуждая его отступать спиной вперед и не давая остановиться.

— Да посмотрите же! — обиженно крикнул старший сержант, у которого от неожиданно быстрого отступления чуть не упала фуражка и он придерживал ее левой рукой. А правую он запустил в карман шинели и достал оттуда паспорт. Обычный красный советский паспорт, с гербом Советского Союза и четырьмя буквами, составляющими непроизносимое слово. — Фотография ваша, девушка! Я и подумал, что уронили, поднял, думаю, отдам, а то ведь восстанавливать замучаешься, и штраф за потерю целая десятка. Вот, смотрите! — он ловко открыл паспорт и ткнул прямо в лицо Алесеевне.

— Вроде похожа, — растерянно сказала Алексеевна, посмотрев на фотографию и зачем-то обернувшись к Наде, будто успела за эти короткие мгновения забыть ее лицо.

— Ну что, Надежда Викторовна, паспорт будете забирать? — от того, что этот старший сержант назвал ее по имени и отчеству, Надя замерла. Как во сне, она протянула руку, взяла развернутый паспорт и увидела свою фотографию, нет, не похожую на нее девушку, а именно себя. Вот только блузки такой у нее отродясь не было. Под фотографией стояла именно её подпись,