Это как? — с возмущением и чуть не плача спросила Люся. — Бежать, так вместе, а теперь порознь? А ведь это я тебя вытащила из дерьма! Без меня ты бы на болоте еще полгода деревья корчевала!

— Люська, ну перестань уже! — попыталась успокоить ее Надя. — Сама подумай, бежали мы вдвоем, то, что возле “Волги” были мы, выяснят не сегодня завтра. Искать везде будут двоих. Так что в людное место надо идти поодиночке.

— Ну ладно… Давай тогда прощаться..., — шмыгнув носом, согласилась Люся и обняла ее. — Если что, то найдешь меня...

— Нигде я тебя, Люся, не найду и искать не буду, — резко оборвала ее Надя. — И ты меня не найдешь. Потому что если кого-то из нас крепко схватят за симпатичную жопку, то не будет соблазна сдавать подругу за компанию. Так что всё, прости-прощай. — она поцеловала Люсю в щеку и пошла по левой дороге, не оглядываясь, смахивая текущие по щекам слезы. Отойдя шагов на десять, услышала крик:

— Надька! Пока! — она обернулась и увидела, что Люся стоит на том же месте и тоже вытирает слезы вытащенной из кармана косынкой. Надя махнула рукой и быстро пошла дальше.

Примерно через полчаса похода по полям, посадкам и одному небольшому дачному поселку, она вышла на платформу Абрамцево. А уже через час Надя сидела в электричке и зайцем ехала в сторону Ярославского вокзала. Добралась она без приключений, не встретившись ни с одним контролером. Пятачок на метро Надя попросила у мужчины, сидевшего рядом и за всю дорогу даже не посмотревшего в ее сторону, так он был увлечен чтением. Часы на здании вокзала, когда она подошла к метро, показывали половину шестого вечера.

***

Груню она дождалась во дворе ее дома. Увидев выходящую из-за угла согнутую искореженную фигуру, Надя бросилась к ней.

— Грунечка, милая, здравствуй, — она обняла ее, подхватив сумку и зарыдала, уткнувшись в плечо.

— Ну, хватит сырость разводить, Надька, — приговаривала Алексеевна, вытирая ей щеки уголком платка. — Пойдем домой, я тебя хоть покормлю. Тощая стала, как щепка, небось, ветром носит уже.

***

25 - 26 апреля 1980 года

Горбачев

Со скрежетом открылась дверца, вокруг звучали отрывистые команды. Не было видно почти ничего, только тусклая полоска света где-то внизу. Михаил Сергеевич попытался повернуть голову, но ничего не получилось: его зажало со всех сторон. Всё плыло как в тумане, к горлу противным кислым комком подкатывала тошнота. Попытался пошевелить пальцами правой руки, вроде получилось. Левая, придавленная чем-то мягким, тоже чувствовалась. А вот ноги не слушались совсем.

— Михал Сергеич, сидите спокойно, — услышал он незнакомый голос с почти незаметным кавказским акцентом. — Я сейчас вам разрежу рукав рубашки и вколю обезболивающее.

Защелкали ножницы, касаясь металлической прохладой кожи, чем-то влажным, наверное, ваткой со спиртом, протерли кожу на плече и он почувствовал укол. Очень скоро дурной шум в голове сменился приятным опьянением, а полоска света, которой по-прежнему ограничивалось всё, что он мог увидеть, окрасилась в удивительно красивый розовый цвет.

Сзади и вверху что-то скрежетало, за воротник сыпался какой-то мусор, но Михаил Сергеевич не обращал на это внимания: весь мир для него сейчас сосредоточился в этом прекрасном свете. Кто-то дернул его сиденье на себя, ноги освободились, но одновременно с этим очень сильно заболело внизу живота, при этом боль отдавала куда-то в промежность и поясницу. Он застонал и услышал, как тот же голос, который предупреждал об уколе, прикрикнул, чтобы вытаскивали осторожнее.

Внезапно света вокруг стало намного больше. Его бережно уложили на что-то и аккуратно понесли. Сильно болел таз и ноги были будто не свои. Когда носилки поставили на землю, Михаил Сергеевич невольно застонал. Тут же подбежал рыжеватый, лет тридцати пяти, высокий мужчина и спросил:

— Где болит?

— Это вы, там, в машине? — спросил Горбачев, показывая на низ живота.

— Я, Михаил Сергеевич. Минутку, мне надо осмотреть вас, — он начал расстегивать Горбачеву рубашку и крикнул куда-то поверх его головы: — Что встал, не спи, быстро давление меряй!

— Что... Эдуард? — спросил Горбачев рыжего, который с недовольным лицом ощупывал его таз.

— Еще не вытащили, — коротко бросил он. — Дышит, но плох. Мы сделаем всё, не беспокойтесь. Сейчас сделаем еще укольчик и отправим вас в больницу. Вертолет уже вылетел.

Дальнейшее он помнил смутно. После второго укола боль осталась, но он не обращал на нее внимания. Куда-то его тащили на носилках, шумели винты вертолета, потом его опять выгружали, опять куда-то несли, раздевали, что-то кололи. А потом наступило долгожданное забытье.

Очнулся Горбачев в больничной палате. Как только он открыл глаза, сразу же увидел кусок белой стены и крашеное белой краской окно. На улице светило солнце, близко к стеклу тихо покачивались ветки. Сбоку скрипнул стул и послышались быстро удаляющиеся шаги. Михаил Сергеевич медленно повернул голову и увидел только приоткрытую дверь с матовым стеклом.

Очень скоро в палату вошли люди в белых халатах, человек пять, наверное. Началась обычная рабочая суета: кто-то поставил поближе к кровати стул, на левое плечо наложили манжету и начали измерять ему давление, под мышку сунули термометр. Врач подошел к нему, наклонился немного и сказал:

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич. Вы сейчас в Центральной клинической больнице, в отделении травматологии. Меня зовут Игорь Вячеславович и я — ваш лечащий врач…, — доктор продолжил монотонно журчать о проведенной операции, предстоящем лечении, но в голове Горбачева засели сказанные в самом начале слова «нарушение функции тазовых органов». Эта фраза целиком овладела им и прямо горела перед его глазами кумачовыми буквами, в конце концов превратившись в кроваво-огненное «Конец».

25 апреля — 3 мая 1980 года

Надежда