class="p1">Дозвонившись к Ирке, я минут десять не могла прервать её тираду, в которой было единственно достойное леди слово – «привет», всё остальное – «непереводимый фольклор», и суть заключалась в единственном: куда я пропала и как она по этому поводу переживала. Когда она на секунду замолчала – наверное, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, я быстро выпалила: «Я жива, здорова, у меня всё прекрасно, завтра заеду к тебе на работу» и быстро положила трубку.

Вернувшись в свою комнату и наконец обнаружив скрытую за портьерой дверь в детскую, я зашла к своему малышу, чтобы поцеловать перед сном. В детской был абсолютный порядок, а Вадимка, разметавшись на шелках и атласах, спал беспробудным сном. Чмокнув его в душистую щёчку и поправив всё, что можно, так, чтобы не разбудить моего котёнка, я тихонько прикрыла за собой дверь.

Спать не хотелось. Я вышла на террасу, где теперь стояли пара плетёных кресел и столик. На столике в серебристой вазе горкой лежали экзотические фрукты. Дождь давно закончился, и было значительно теплее, чем вчера. Луна на тёмном небе светила ровно, мягко и холодно. Не было ни одного облачка.

Удобно устроившись в одном из кресел, я вновь увидела знакомый силуэт собаки. Дружелюбно помахав ей рукой, не была удостоена ответа. Собаку можно понять. Мы не столь близко знакомы, чтобы так по-панибратски приветствовать кого бы то ни было, говорил её гордый вид, и через миг она тихой тенью исчезла в темноте.

Парк наполнялся звуками ночной жизни: где-то застрекотали цикады, плеснула вода в озере, робко начинали пробную распевку лягушки.

В голову начали лезть всякие глупости: а не слишком ли всё гладко и замечательно складывается? Как показывает моя жизненная практика, после даже самой маленькой удачи на мою голову сваливается такая куча неприятностей, что лучше бы этой удачи не было совсем. Следовательно, исходя из устоявшейся закономерности, надо, изображая «Титаник», ожидать появления айсберга, или, в худшем случае, неприятности накроют лавиной. Это не пессимизм, а здоровые реалии моей жизни. Если, конечно, вдруг кто-то наверху что-нибудь не перепутал и я действительно встретила того единственного и неповторимого, о котором мечтает любая женщина, даже самая ярая феминистка. Ведь если не верить в чудеса, то они и не будут происходить.

И вообще ещё неизвестно, кто должен больше благодарить судьбу за эту встречу в автобусе: я или Георгий. Эта мысль меня развеселила. Ну а возникающие проблемы буду решать по мере их поступления. И, от души потянувшись, я отправилась спать.

Утро было прекрасным. Солнце, внезапно вспомнив, что сейчас по календарю конец весны и через пару дней начинается июнь, а не октябрь, щедро рассыпало золото своих лучей. Через открытое окно струился пьянящий аромат парка. Птицы, сойдя с ума от радости, пели одновременно на разные лады, приветствуя праздник жизни, начинающийся с рассветом.

Часы показывали без двадцати семь утра, и я, всегда любившая допоздна валяться в кровати (хотя с Вадимом это было максимум до девяти утра), с удовольствием покинув тёплую постель и выйдя на террасу в одной пижаме, окунулась во влажную прохладу утра.

От открывшегося вида захватывало дух. Первое впечатление было, что это не настоящая природа: не может настоящее быть так прекрасно. Казалось, это великолепие – лишь искусная декорация, расписанная величайшим живописцем. Парк купался в утренних лучах солнца. Воздух был чист и прозрачен, мне даже чудился его мелодичный перезвон. Солнце оплетало золотым кружевом каждый листочек, цветок, травинку, которые, нежась в его лучах и боясь пошевелиться, блистали, как драгоценными каменьями, каплями росы. Вокруг озера раскинулись необыкновенной красоты клумбы, беседки, в искусственно созданной горе притаился небольшой грот. Огромные вековые деревья, словно часовые, окружали этот Эдем. Между ними в разных направлениях шли аллеи, охраняемые мраморными статуями.

Положив руки на холодный мрамор балюстрады, я не могла пошевелиться, не могла оторвать глаз от этой картины, не могла надышаться этим воздухом.

– Владислава Владиславовна, доброе утро, – раздался за моей спиной голос Курочки. – Я стучала минут пять. Вы не отзывались, и я забеспокоилась.

– Мария Фёдоровна, вы только посмотрите, как красиво.

– Да, я с вами согласна, здесь просто чудесно, но завтрак через десять минут будет на столе. Вы ещё не одеты. Вадим уже встал и успел оборвать листья с фикуса в зимнем саду.

Очарование утра сразу пропало.

– Как?

– Подтащив скамейку к фикусу, он достал до листьев бедного растения.

– Как он попал в зимний сад?

– Он говорит, что путешествовал.

– А зачем ему были листья?

– Говорит, цветы для мамочки. – Курочка, не выдержав, рассмеялась так заразительно и по-девичьи звонко, что я, не удержавшись, улыбнулась.

– Надеюсь, в этом доме нет зоопарка, иначе он завтра заберётся туда и пострижёт льва, выкрасит зелёной краской тигра, выщиплет хвост у павлина, а у слона отломает бивни.

– Нет, здесь нет зверинца, и теперь, я в этом уверена, не будет, – не сумев сдержать вздоха облегчения, произнесла Мария Фёдоровна.

Скрывшись в ванной комнате, я стремительно привела себя в порядок, воспользовавшись душем. Уложив волосы и надев брючный костюм, помчалась в комнату для завтрака. Я успела вовремя: Вадим при помощи фикусного листа пытался накормить кашей несчастного и заметно сдавшего за последнее время Ивана.

Увидев меня, ребёнок тут же бросил испачканный кашей лист гувернёру на брюки и, схватив в одну руку ложку, а в другую бутерброд с сыром, стал быстро уплетать завтрак, с умилением кося глазками в мою сторону. Возле моей тарелки лежала целая охапка этих треклятых листьев. Я чмокнула его в макушку и, сев за стол, решила провести воспитательную беседу, но Вадимушка так активно давился ненавистной кашей, что первые же слова застряли у меня в горле.

– Детуня, я люблю тебя, и эти листочки очень красивые, но давай постараемся больше никого не огорчать, – и я глазами показала на глубоко расстроенного Ивана, размазывающего салфеткой кашу по своим светлым брюкам.

Вадим, перепачканный всё той же кашей и маслом от бутерброда, бросил ложку в тарелку, вызвав значительный фонтан брызг, разлетевшийся во все стороны, от которых я успела профессионально увернуться, а увлечённый брюками Иван, естественно, нет. Теперь гувернёр представлял собой ещё более душераздирающую картину. Каша была в его волосах, на лице и светлой рубашке. Вадим, подбежав к Ивану, обнял его и, целуя, прощебетал: «Давай помилимся, давай длужить». Когда в комнату вошла Курочка, Иван с выражением лица жертвенного ягнёнка, окончательно покорившегося судьбе, представлял собой «кашу с маслом». Картина была жуткая и комичная.

У Марии Фёдоровны заметно дрогнули губы, но, овладев собой и ситуацией, она холодно произнесла: «Иван