ароматных яблок, даже небольшой мешочек овса для лошади. Ана ахнула от восторга, обнаружив чистую рубаху, дублет и плотные шерстяные штаны, но, натянув их на себя, с досадой обнаружила, что все ей слишком велико. Пришлось подвернуть штанины и рукава, а дублет туго зашнуровать.

Еще одним большим подспорьем было то, что в деревянном сундуке она нашла два одеяла, гораздо более чистых, чем то, рваное. Ворча что-то про чистоту, она укрыла Леона, оставив рану открытой.

Не истощи боль и усталость его чувство юмора, он бы непременно рассмеялся, слушая, как она возится, стаскивая с коня седло. Бедное животное проявляло поистине святое терпение. Девушка, что и говорить, не смыслила в лошадях ровным счетом ничего.

Она переживала, как бы коню не было слишком холодно, и спрашивала Леона, что может понадобиться животному. Хотя он и считал, что под навесом коню будет вполне удобно, даже если пойдет снег, он понимал, что их выживание зависит от благополучия коня, и потому согласился, что Ана должна укрыть его тем испачканным одеялом.

Осмотр его раны стал тяжким испытанием для них обоих, хотя она немного приободрилась, когда в боковом кармане седельной сумки обнаружила маленькую жестянку с хлопьями щелока. Когда он объяснил ей, что это мыло, ее глаза заблестели, и она бросилась к ручью, чтобы как следует вымыть руки.

Достаточно проворно она пустила в ход его кинжал, чтобы отрезать подол рубахи, порвав ее на квадраты и полосы, чтобы заменить пропитанную кровью ткань у него под мышкой. Весь тщательный осмотр его раны сопровождался пространным повествованием, сотканным из проклятий, извинений и мольбы к Богу.

Леон вскрикнул, когда она принялась очищать рану тряпицей, смоченной в мыльной воде. Он не смог сдержаться; жгучая боль едва не заставила его вытошнить горькую желчь пустого желудка. Как ни странно, эта его потеря самообладания, казалось, лишь закалила ее решимость, и выражение лица девушки стало суровым, пока она завершала перевязку. Ана поправила его перевязь, затем приложила влажную ткань к его лбу и похлопала по руке, прежде чем оставить отдыхать.

Снаружи уже стояла кромешная тьма, и он наблюдал за девушкой сквозь мутную пелену в глазах. Отблески огня золотили ее лицо, а когда Ана поворачивала голову, было видно, как сильно она устала. Леон не забыл изображение из ее музыкальной шкатулки. Оно притаилось на окраинах сознания. Потрясение от этого. Требование, в нем заключенное. Одновременно пленительное и глубоко тревожное.

По правде говоря, он был слишком измучен болью, чтобы испытывать вожделение. Ее дерзкий упрек поразил его, как удар молнии. Раскаяние нахлынуло на него поздно, и виной тому была боль. Его сердце сгорало от стыда. За то, что смотрел. Он чувствовал, что увидел что-то, что не предназначалось для его глаз.

Увиденного на тех изображениях хватило, чтобы понять: она и впрямь из другого… места, немыслимого места, наполненного такими зданиями, повозками и приспособлениями, что выходили за рамки его понимания. Вопросы роились у него в голове, но он не знал, как их озвучить. Одно из изображений, казалось, запечатлело вид из маленького окна, высоко-высоко над облаками, с горами и долинами внизу, в страшной дали. От этого у него захватило дух. Нечто схожее он видел лишь в походах, когда они с отрядом поднимались высоко в горы.

– Да кто он такой, этот тип? – прервала его размышления Ана, поднимая глаза от содержимого седельных сумок. – Неплохой же у него набор, да? Похоже, он был готов ко всему. – Она подняла кожаный сверток, развернув его и обнажив набор из изящных лезвий, перьев, чернил, пергамента и сургуча. Затем взяла маленькие жестянки с мазью, травами и солью. Там была целая коллекция кинжалов, небольшой котелок, кружка. – Что думаешь?

Леон хотел пожать плечами, но вовремя остановился, уже морщась от малейшего напряжения в мышцах.

– Сэр Бенджамин Брандт – негодяй каких поискать. У него большие владения, и он служит епископу Ангеберу. Ни один из них не является союзником дворцу Эдин. До меня доходили слухи, будто он убил целую семью, чтобы захватить их крепость неподалеку от Рейнвальда.

– И детей тоже? – Она покачала головой, разглядывая клеймо на коже. Это был тот же символ, что и на седле – башня и дерево. – Почему он ненавидит Эдин?

– Я не в курсе деталей, – со вздохом произнес Леон. – Что-то связанное с границами и правами на реку. Он не слывет разумным человеком.

– Значит, у нас большие неприятности из-за того, что мы забрали его коня?

– Полагаю, что да.

– Я оставила записку и сфотографировала ее, на случай если он попытается представить все так, будто мы воры.

– Сомневаюсь, что это будет иметь значение.

– А что нам еще оставалось делать?

Леон покачал головой. Его снова посетили тревожные мысли. Несомненно, его люди вернулись во дворец. Он подавил нарастающее чувство беспокойства; они находились в глухом лесу, в хижине, которую он не мог защитить. Ана сделала все возможное, чтобы починить сломанную ставню и приставила дверь к входному проему, но этого было недостаточно – пламя их костра могло стать маяком для любого бродячего бандита или разведчика. Воины Олега были не единственной проблемой в этих местах.

– Ты говоришь, что не рыцарь, – сказала она, склонив голову набок. – Там, откуда я родом, ты мог бы сниматься в массовке в фантастическом сериале. Рыцари и замки… и все такое.

Он поджал губы и перевел взгляд на соломенную крышу. Он не понимал, что она имела в виду под «массовкой». Но его больше смущал вопрос рыцарства.

– Рыцарем можно стать по указу суверена. Или лорд может служить своему суверену в качестве рыцаря. Это сопряжено с управлением землями, общением с арендаторами и служением землям, вверенным тебе сувереном.

– Что к тебе не относится.

– Не относится, – сухо подтвердил Леон. Он не собирался объяснять мучительные перипетии своей семьи, свой статус незаконнорожденного или презрение отчима и братьев. – Я обычный солдат. Дворцовый стражник.

Она скривила уголки губ.

– Разве во дворце Эдин нет лорда или леди?

Леон тяжело вздохнул.

– Есть и знатные люди, но они служат дворцу Эдин.

– Разве ваша святая не является сувереном?

Впервые с того момента, как он пришел в себя рядом с ней этим утром, он уловил в ее голосе осторожные нотки.

– В Эдине многие носят титул святых. Разумеется, никто из них не признан Церковью.

– Я не понимаю.

– Их канонизируют после смерти, когда молитвы, произнесенные их именем, услышаны, а чудеса подтверждены Церковью.

– Но ваши люди используют этот титул?

– Сами святые – нет, но простой народ и те, кто был свидетелем их деяний,