с собой таскал парочку. Нам на задание выходить, все суетятся, нервничают, а он все свои леденцы грызет.

— Он знал моего… отца?

— Да, — кивнул Константин. — Постоянно грызлись. Пару раз даже дрались, по началу. Воробей ему два раза нос сломал и зуб выбил. Потом вроде притерлись.

Чернов поднялся на ноги и глянул на Максима.

— Твой папа постоянно его пилил за конфеты. Воробей был невысокий, но широкоплечий и с животом. Женя пилил его за то, что тот толстый из-за конфет.

— А Воробей?

— Слушал, ругался, а потом и ему давал конфету, — задумчиво произнес Чернов. — Воробей их долго тянул, постепенно рассасывался, а твой отец их грыз. Нетерпеливый был.

Чернов еще раз глянул на могилу, кивнул невнятной тени позади нее, а затем направился в сторону Кузьмы.

— У Воробья всегда с собой была пара шоколадных, — произнес он. — Их он разворачивал только когда возвращались. Одну для себя, а вторую для Женьки.

— Получается они дружили? — спросил Макс.

— Конечно дружили. И верили друг другу. Просто дружили они так, ругаясь, — кивнул Константин. — То Воробей конфету шоколадную в перец красный обмакнет. То твой отец цветных стекляшек в обертку завернет. Так и служили… Так воевали.

Они подошли к Кузьме, что спокойно стоял с парой рюкзаков и ждал их.

— Тут есть постоялый двор, — произнес Чернов и кивнул в сторону церкви. — Не знаю, работает он до сих пор или нет. Если что — остановимся в церкви. Там точно не прогонят.

— Хорошо, — кивнул слуга и взял сумку через плечо.

Маг тоже подхватил рюкзак и взял небольшой саквояж.

— Дядь, Кость! А вы расскажите про отца? Каким он был?

— Как-нибудь потом, — отказался Чернов. — Сейчас надо найти ночлег и транспорт, чтобы двигаться дальше.

Компания двинулась в сторону церкви. Константин, что шел последним оглянулся.

Все тот же пустырь, все та же каменная плита с надписями и едва уловимая тень за ней.

— Я еще зайду, — махнул он рукой.

* * *

Есть что-то большее, чем дружба. Большее чем боевое братство.

Я не сентиментален, но я знаю, что за той чертой. Я служу той, что стоит на той черте. Я видел много того, что лучше никогда не видеть, и я знаю то, чего лучше никогда не знать.

Воробей же…

Он был одной из тех потерь, что никогда не уйдет из моей головы. Говорят время лечит. Это так, но от таких ран на душе остаются шрамы. Порой они болят, порой ты с теплой улыбкой их поглаживаешь. Но они никуда не денуться. Они всегда с тобой.

Куда бы ты не пошел, как бы ты не переоделся, чтобы ты не ел, где бы ты не спал.

Ты всегда берешь с собой себя и твои шрамы навсегда будут с тобой.

Думаю, я не опустил руки, не ушел к последней только потому, что это понял. Если я рядом, если у меня есть такая возможность, я всегда навещаю тех, кто меня уже никогда не хлопнет по плечу. Тех, кто уже не спросит с улыбкой «Ты чего приуныл, командир?».

Научиться гладить шрамы, вспоминая человека, друга, брата, а не то как он погиб и боль, что сопровождала такие смерти. Научиться вспоминать людей, а не тот ужас, по моему — это самое главное, что я смог в себе переделать.

А Макс…

Мальчишка, что был чист душой. Что мог улыбаться и шутить, что задавал вопросы, он… Он тоже нес свой шрам на душе. За ним был слуга и, теперь, я. Без матери и отца, с опытом жизни на улице. Ребенок, что всей душой, по необъяснимой мне причине, жутко любил пироги и сладкое. Наверное все дети любят сладкое, но у Макса это было что-то вроде…

Привычки Воробья.

Хм.

После того дня, мы часто разговаривали. Я ему много рассказывал про его отца, а он не перебивал, слушал с неподдельным интересом. Он больше не задавал мне вопросов, почему тот не помог, когда слегла его мать. Знал ли он вообще о том, как они живут. Но на счет нашей службы, на счет Жени он всегда уточнял, вникал в суть.

Постоялый двор в Суксуне все же не закрыли, хотя и было видно — он на грани. Приезжих мало. То-ли не сезон, то ли дела совсем шли худо. А вот с транспортом не задалось.

Но, как говориться, если никто не едет в нужном тебе направлении, то…

Глава 8

— Савелий, ну, чего нос повесил? — хмыкнул мужик, глянул на костяшки домино и выудил одну, положив ее на стол. — Валька-то поступила ведь!

— Поступила-то поступила, да тут… — мужчина снял кепку и бросил на стол, поглядев на играющих в домино. — Цену мне назвали за ее учебу.

— Шта, многа? — прошамкал старичок, взяв костяшку и положив на стол.

— Пять сотен, — буркнул Савелий и заметив как на него уставились мужики, добавил: — В год!

— Да, они совсем страх потеряли⁈ — возмутился старичок. — По што пять сотен?

— Круто, — нахмурился второй. — Но ты же вытянешь? Вон, у тебя грузовичок-то бодренький!

— Он-то бодренький, да я уже не тот, — вздохнул Савелий. — Позавчера ехал, за рулем уснул — чуть в канаву не вылетел. По одному рейсу — еще куда не шло, да то разве деньги?

Мужики за столом переглянулись.

— Я ходил к Ипатову. Он на лесопилку, если что возьмет, — буркнул старичок. — Деньги не большие.

— А «Бурлак» твой что? — спросил мужик.

— Продам. А там… как выведет… — вздохнул Савелий.

— Так, не дадут тебе тут цены нормальной. В город надо ехать, да и то… Хорошо если тысячу выручишь.

— Ну, а как? — развел руки Савелий. — Годы идут, я не молодею. Метал — ему все равно, а ну как убьюсь? Кто за Вальку платить в колледж будет?

— С Марьей своей говорил? — задумчиво произнес старичок.

— Говорил. Она хотела, дура такая, все золото бабкино продать, — буркнул мужчина. — Сели, вместе покумекали… Решили так. Продадим «Бурлака», старый свой трицикл подлатаю и на нем в город раз в недельку возить со двора продукты на продажу буду. Ну, и в сезон на лесопилку к