женской одежды – речь о громоздких юбках и тесных корсетах, плохо сказывавшихся на здоровье, а также о ситуации с карманами, – стала важным политическим вопросом. С плохо скрываемым раздражением активистки публиковали убедительные исследования неравенства, царившего в мире одежды. Их шумные призывы к соблюдению «равенства в карманах» звучат знакомо, живо напоминая ультимативные требования современных радикальных феминисток (22).

Защитница прав женщин Элизабет Кейди Стэнтон (1815–1902) была в ярости из-за вопиющего контраста между до крайности скованной в своих движениях женщиной, которая шла по улице, одной рукой придерживая волочащуюся за ней юбку, а другой прижимая к себе зонтик, сумочку и другие мелочи, – и мужчиной, порхающим по той же улице «свободно, как жаворонок» (23). Отсутствие карманов являлось одной из непризнанных «зон ущербности» женщин (24), заявляла другая прогрессистка на рубеже веков. Это было «величайшей нехваткой» (25). Писательница-феминистка Шарлотта Перкинс Гилман (1860–1935) особо указывала на то, что устройство материального мира повлияло на социальные смыслы. Беспрепятственный доступ к инструментам и устройствам повышает практическую и психологическую «готовность», придавая человеку уверенности в себе «при встрече с любыми неожиданностями» (26). Женщины же, будучи лишенными карманов, действительно оказывались «безоружными перед лицом реальных испытаний», как выразился мистер Жаб.

В своем социологическом исследовании 1915 года «Женское платье» Гилман отметила, что привычные для домохозяек и наемных домработниц дешевые ситцевые платья не защищали их ни от сырости, ни от грязи и копоти, ни от ожогов, которыми была чревата работа на кухне, где тогда еще не было электроприборов. В таких условиях, – пишет она, – женщинам лучше было бы носить защитные «кожаные передники» или водонепроницаемые «клеенчатые фартуки», тем более что никто из них не питает особых иллюзий и не горит желанием изображать из себя счастливых тружениц по дому, ведь на их долю на самом деле выпадает грязная и тяжелая работа (27). В том же году Гилман подчеркнуто одела обитательниц чисто женской страны, описанной ею в феминистической утопии «Женландия», в наряды, в равной мере пригодные для исполнения любой работы, вплоть до государственного управления[37]. Подчеркивая, что личность того, кто носит одежду, важнее его пола, Гилман отказывается от типичного противопоставления брюк и юбки в пользу самого минималистского облачения – своеобразного купальника-боди, «щедро обшитого карманами». Эти карманы «были самым изобретательным образом размещены так, чтобы обеспечивать удобство для рук без неудобства для тела и способствовать как укреплению одежды, так и приданию ей прошитых декоративных линий» (28). Книга Гилман не получила широкого признания при жизни писательницы, но в ней сформулирована задача на все времена: сделать карманы неотъемлемой частью чьей угодно одежды – так, чтобы это имело и структурный, и эстетический, и практический смысл (29).

Консервативные комментаторы по большей части насмехались над самой мыслью о том, что карманы имели хоть какое-то значение, и что, будь у женщин карманы, они бы стали властителями Уолл-стрит. Подобные аргументы легко отметали как совершенно абсурдные, и суфражистки, как писали в 1913 году в San Francisco Chronicle, «теперь притягивали еще и карманы к проблеме женской эмансипации» (30). Если верить этим критикам (по большей части настроенным против суфражизма), все выглядело так, словно женщин легко было увлечь в сторону какими-то маловажными, не относящимися к делу побочными проблемами. Возможно, этим выскочкам-суфражисткам, которые «шумно выступают» за право голоса, лучше вместо него требовать права на карманы – ведь именно это было их «истинным горем», как выразился один циник (31).

Однако, добиваясь значительных изменений в общественном устройстве и политической системе, женщины одновременно желали обрести ту гибкость и уверенность, которую обеспечивали карманы, и были обеспокоены тем, насколько это опасно – покорно принимать традицию отсутствия у дам достаточного количества этих элементов одежды. «Успокойтесь! Никакие карманы женской секте во веки вечные не узаконить», – пророчил в 1907 году бостонский журнал по домоводству (32). Тревога выглядит уместной: к тому времени консервативные силы, выступавшие против перемен, возрождали целый ряд традиций, объявляя их естественными и богоугодными, начиная от представления о том, что материнство было вообще несовместимо с личной карьерой, и заканчивая предписаниями, касавшимися дизайна одежды. В веселом, но глубокомысленном стихотворном памфлете суфражистка Элис Дьюэр Миллер (1874–1942) обращает внимание на порочный круг рассуждений, которые пытаются закрепить статус-кво, обращаясь то к традиции, то к биологии. Если бы женщинам действительно хотелось иметь карманы, они бы у них уже были! Ergo, суфражистки не должны «бросать вызов природе», требуя прав на карманы, – так писала Миллер в 1915 году в своей поэме «Почему мы против карманов для женщин» (рис. 72) (33). Если становится возможным объявить право женщин на карманы «естественным» (хотя их шьют портные), то можно поступить так же и в отношении чего угодно, включая право голоса[38].

Юмор Миллер прошел мимо ушей злопыхателей, крайне озабоченных сохранением традиционных гендерных ролей (34). Голоса консерваторов продолжали обвинять всех суфражисток поголовно в гендерном нонконформизме, хотя и выделяли в особо девиантную категорию из их числа меньшинств (35). Юристка, активистка и президентка Национальной федерации клубов предпринимательниц и профессионалок Гейл Лафлин, была, к примеру, подвергнута обструкции на страницах St. Louis Star за ее отказ появляться на публике в платье без карманов. «Лишь в редких случаях мисс Лафлин снимает мужские наряды, которые привыкла носить», – отметила журналистка. Она высмеяла Лафлин за то, что та появилась на очередном мероприятии федерации в новехоньком, с иголочки платье, до сих пор не обретя понимания, что подобные «творения» обычно карманов не предусматривают. Особо подчеркивая бескомпромиссность критикуемой, журналистка писала: «Мисс Лафлин отказывалась надевать эту вещь, пока на нее не будет нашит карман!» (36)

Антисуфражистские карикатуры и прочая пропаганда выставляли суфражисток фигурами совершенно непривлекательными. В музыкальной комедии Чарльза Хойта «Удовлетворенная женщина» (1898) жена решила побороться за пост мэра с собственным мужем в отместку за то, что тот грубо оторвал от костюма пуговицу, якобы не подошедшую по цвету, которую его супруга старательно пришила для него. Импульсивный порыв поквитаться за обиду поначалу принес героине пьесы некоторое удовлетворение, но в итоге обернулся далеко идущими последствиями. Фигуры на афише спектакля демонстрируют, как изменятся манеры и облик любой женщины, если она втянется в эти «вульгарные протесты во имя равноправия» (37) (рис. 73). Для придания себе «должной выразительности» суфражисткам нужно было где-то держать руки, «подобно мужчине», и среди прочих «ужасных манер», которые девушки могли перенять у мужчин, они выбрали одну из самых дурных и манерных (38). Но для них «карманы означали деловой подход» – и здесь подразумевалось что угодно: от готовности «выйти на улицу во всеоружии» (39) до возможности использовать считавшийся плохой привычкой жест, который, будучи девиантным, как раз по этой причине оказался к тому