Дворцовый целитель, профессор Роу, сухонький благообразный старичок, провел ритуал для поддержания здоровья принцессы сразу, как Эдвард приехал, и повторил на всякий случай.

– Ничего серьезного, – объяснял он встревоженной королевской семье. – Это не были специально наведенные кем-то чары, как я поначалу опасался. Это был, так сказать, некий темный шлейф. Человек получает его от злых, завистливых, иногда похотливых чужих взглядов. Обычно они не имеют продолжительного действия, но, если человек ослаблен, нездоров, опечален – они тянутся за ним. Отсюда мелкие неудачи, тревога, угнетенность. Ритуал с любящими близкими помогает быстро.

Эдвард не стал говорить, что, если сестра удалит от себя Энию, шлейф наверняка удалится вместе с этой завистливой красавицей. Но не стал – только поссорился бы с сестрой.

Маргарет попросила Эдварда остаться еще ненадолго. Она боялась, что бессонница и недомогание продолжат ее мучить, хоть профессор Роу и обещал, что все пройдет. Эдвард любил сестру и так хотел сказать ей, что, если она откроет в комнате окно, чтобы осенний ветер выдул тяжелые сладкие запахи, и перестанет слушать щебетание приближенных дам и девиц, то ей полегчает. Пожалуй, он не мог простить Горту Проклятому даже не угрозу своей жизни, а именно это перерождение веселой, милой, мечтательной, любящей книги принцессы в капризницу, выискивающую у себя болезни, для которой тоска и скука стали привычными спутниками.

Он понимал, что сестра больна, но совсем не тем, о чем шепчутся целители. Ее душа околдована тоской, поэтому вряд ли потухший взгляд снова сможет зажечь защитная магия. Ее враг терзает не снаружи, а внутри. Она действительно любила жениха, который оказался преступником из мира ши. Вот и вся разгадка. Конечно, к ней цепляются мелкие темные чары, как репьи, конечно, она слабеет.

Поговорить об этом с профессором Роу? Но кто будет слушать ритуалиста-недоучку? Слишком хорошо знакомые с Эдвардом и его шалостями придворные маги считали принца пустозвоном и почти еще ребенком. И даже мнение ректора Бирна их не убедило бы в обратном.

Эдвард мотнул головой, отгоняя эти мысли, и уже решил было отправиться на конную прогулку, несмотря на непогоду. Но вошла улыбчивая смуглая Лизелотта – его любимая кормилица, которую в своей голове Эдвард называл мамой.

– Ваше Высочество, зашли бы к сестрице. Она вас видеть хочет.

– Уверена, Лотта? – улыбнулся Эдвард. – У нее же вечно этот курятник крутится и кудахчет. Куда еще я?

– Ну какие ж они куры. Птички попугайки они, Эдви, – Лизелотта улыбнулась, понизила голос. – От кур хоть польза есть, а от этих только шум да галдеж. Разогнала их наша девочка пока, они к графине Мур вроде как поехали музыкантов слушать. Зайди, зайди.

– Только ради тебя, – Эдвард ласково взял кормилицу за руку, она погладила его по голове, как маленького.

Ужасно, ужасно не хотелось идти к сестре. И стыдно было за это нежелание.

Марго полулежала на стопке подушек, каждая из которых была затянута в обвязанную кружевом наволочку. Розовые кружева – мужской цвет, кровь на снегу. Голубые – цвет девицы, скромность и нежность полевого цветочка. Зеленые – цвет замужней женщины, плодородие, новая жизнь. Лиловые – цвет дамы в годах, умудренности и богатства. Интересно, что подушечка в розовых кружевах лежала отдельно на возвышении.

Вместо книг в руках у принцессы все чаще бывало рукоделие. Она говорила, что, занимая руки, спасается от печали. А еще, что слишком вольный ум приводит женщину к одиночеству, и она это слишком поздно поняла. Эдвард попробовал как-то возразить, что Эпона умная и ему это нравится, но нарвался на всепонимающий вздох, за которым следовало уверение, что их случай исключителен. Так обычно говорят те, кто не хочет что-то делать со своим унынием.

Вот и сейчас Маргарет вышивала шелком. На черной ткани плющ обвивал камень и стоящий на нем семисвечник. Сложный рисунок и необычный.

Эдвард чувствовал себя напряженно, как редко бывало раньше в этой комнате. К разговорам с сестрой казалось все сложнее подготовиться после изгнания Горта, а сейчас, когда осень вот-вот понесется к зиме снежным ветром Самайна, Маргарита казалась листом, который готов сорваться с ветки и с шорохом исчезнуть во тьме.

– Я боялась, что Лотта тебя не найдет. Ты любишь исчезать из этих стен неожиданно для всех, – она чуть прикрыла глаза, показывая слабость.

Эдвард прошел мимо кресла, в котором должны были устраиваться навещающие, и сел на край кровати. Маргариту это удивило, как и его рука, накрывшая прохладные пальцы. Зато она смотрела на него, а не на вышивку.

– Рад видеть, сестренка, что ты выглядишь гораздо лучше. Куда подевались твои… райские птички?

В последний момент он выкинул из фразы сначала слово «куры», потом «попугайки» и несколько гордился собой.

– Зачем тебе мои фрейлины, брат? Ты помолвлен.

– Да я не об этом! Странно, хоть и приятно, видеть тебя одну, когда обычно вокруг они все.

– А поговорить часто не с кем, братик. И не о чем. Эния лучше всех меня понимает, но она погружена в подготовку празднования. Букеты из сухоцветов, свечи…

Сейчас Маргарита была похожа на себя прежнюю, даже печаль ее была какая-то живая. Может быть, помогли ритуалы? Или то, что Эния отвлеклась на букетики?

– Давай найдем тех, с кем есть о чем поговорить! Разве во всей столице ты единственная девушка, которая умеет читать?

– Твою невесту в это собрание не заманишь. Она все время учится. Один раз выбралась, и то не ко мне. А к моим дамам ты несправедлив. Они научили меня тому, что должно быть главным в жизни женщины, и поддерживают, как сестры. То, что я пока не умею жить в гармонии со своей природой, – не их вина.

– Марго, если ты не можешь выбросить тот его подарок, давай это сделаю я? Зачем ты вспоминаешь того, кого нет в нашем мире?

Сестра нахмурилась и поджала губы.

– Я же просила тебя. Не говори о нем так, будто он умер.

– Но он же…

– Замолчи. Если бы ты знал хоть что-то о настоящей любви, Эдвард! Ты ведь просто дружишь со своей невестой, это мило, славно, но совсем другое! А страсть в сердце – это больно. Но отпустить эту боль – значит перестать чувствовать себя живым и осмысленным.

Эдвард не находил в себе боли, когда думал об Эпоне. Ему вообще казалось, что боль – не то чувство, которое стоит смешивать с чем-то хорошим. Кто же бросает в бадью меда плошку грязи?

Нет никакой боли. Просто чувство, похожее на то, как ветер треплет волосы, когда утром смотришь на