– Приду, – сказала Эпона, и ей вдруг стало легко и радостно, едва ли не радостнее, чем сразу после пройденного испытания. – Но у меня есть вечером еще одно дело. Так что я попозже.

Смеркалось. В сумерках уже было сложно различить по силуэтам небольшие предметы, но тускловатый фонарь все еще не был нужен. До того как сумерки превратятся в ночь, у Эпоны еще было около часа.

Она уговорила Эдварда не провожать ее. Погуляли после занятий и расстались. Очень уж не хотелось, чтобы ее сейчас видел даже он. Тем более он.

Эпона решительно выдохнула и, сняв юбку, повесила ее на куст. Оставаться в широких, подвязанных веревкой мужских штанах было непривычно и как будто более зябко. Юбка и правда делала жизнь теплее еще одним слоем ткани. Что ж. Сейчас ей должно было стать жарко. Впереди высились хитроумные препятствия, неоднократно проклятые толпой будущих инквизиторов.

Эпона выдохнула и, как в воду, вспомнив чибисовское «ух», нырнула под низко набитые брусья. Ползти вперед, растопырившись лягушкой, оказалось сложно. Даже в штанах. Грязь приморозило, и она застыла острыми буграми, которые впивались в живот и ноги. Несколько раз Эпона слишком высоко приподнималась, ударяясь головой о брусья. Потом зацепилась за сучок волосами и долго вертела головой, запутывая грязнючими руками прядь еще больше.

Когда она наконец выбралась, то дышала, как загнанная лошадь. Но пальцы в студеном октябрьском воздухе все-таки мерзли. А оттого очень плохо сжимались. Навесной мостик из двух канатов, над которым был укреплен деревянный брус с петлями, шатался, как пьяный Фарлей. Вместе с ним болталась на высоте полутора человеческих роста и Эпона, ожидая, когда очередное колебание приблизит ее к следующей петле, и она сможет ее схватить. Кто вообще придумал этот ужас? На нем невозможно сохранить равновесие… но она же сама видела, как некоторые парни, тот же рыжий, проскочили эту веревку в три шага. Потому что у них руки длиннее… впрочем, про Чибиса Маккуина такого не скажешь, а он тоже тут не упал.

Со стороны все казалось намного проще. Она не уложилась бы вообще ни в какое отведенное время. Какое тут отведенное время, она не могла пройти часть препятствий вообще.

На стену Эпона просто посмотрела и даже не стала пытаться. Закинуть ногу так, чтобы зацепиться за нижний край «окошка» и подтянуться она не смогла. Башмак соскальзывал с влажного дерева, отполированного ногами будущих инквизиторов, даже на более низких препятствиях. Оставался тот самый канат, на котором большинство выглядело как рыба на крючке. Они повисали, подергиваясь, кто-то пытался дрыгать ногами, кто-то уныло соскальзывал вниз.

Эпоне удалось, обхватив его руками и ногами, забраться на половину своего роста, но руки так ныли, что выдерживать ее тело на весу больше не могли, а подтягивать его выше – тем более. Она ободрала ладони и шмякнулась на истоптанную траву. Выдохнула. Встала. Побрела к деревянной лесенке, ведущей на очередную стену. Вместо обычных ступеней это были маленькие брусочки, прибитые так, что за них было невозможно зацепиться. Те, кто прошел здесь, как-то взлетали в два прыжка, но Эпона не понимала, как они вообще удерживали при этом равновесие на таком крутом склоне.

В очередной раз осилив лишь пять ступенек, она прислонилась лбом к холодной деревяшке и услышала голос, вслед за которым ее вырвал из сумерек луч сильного фонаря.

– Вы босиком попробуйте, госпожа инквизитор. Когда тело держать насоба… научитесь, тогда и в обуви выйдет, если без тонкого каблука или этих ваших модных штуковин.

Она вздрогнула и обернулась. Шон Шихан стоял перед ней в черном плаще, сливаясь с окружающим миром.

– Вы что… смотрели? Откуда вы знали, что я приду? – Замерзшая Эпона почувствовала, как лицо разом запылало.

– Я здесь преподаю дольше, чем вы живете. Уж знаю, кто и что сделает.

– Вы были правы, я здесь могу только в грязи валяться.

– Для девицы неплохо. А если будете приходить регулярно, будет неплохо для инквизитора.

– Так вы…

– С завтрашнего дня можете приходить на занятия. Только штаны наденьте еще пошире. Вроде шароваров магрибских. Видали?

Эпона почувствовала, что смеется. Точнее, не может понять, смеется или плачет. Неужели падение в грязь тоже может быть победой?

Глава седьмая. Самайн близко

Полдня Эдвард слонялся по дворцу, потому что в библиотеке отец пил с чьим-то послом странную штуку из империи Мин под названием «чай». На улице накрапывал холодный частый дождик, клубились низкие серые облака, так что в сад или на конную прогулку было не выйти – отсыреешь весь, еще не дойдя до конюшни. Он уже рассказал все байки из Дин Эйрин, выдержал примерно шесть часов торжественного семейного обеда с двенадцатью переменами блюд, выиграл у брата в шахматы, поклялся никому об этом не рассказывать и теперь скучал.

Скучающий младший принц Далриат был опасен для общества. Ему в голову приходили идеи, страстно жаждущие немедленного воплощения. Когда он заскучал в позапрошлый раз, то ушел гулять, был похищен разбойниками и в итоге обрел лучшего друга – Аодана. Когда же принц заскучал в прошлый раз, во дворце появилась белая с подпалинами собака, висячие уши которой напоминали, что мимо ее бабушки пробегала королевская гончая. Это прожорливое длиннолапое создание обожало грызть палки в парадном зале, воровать пирожные с подносов и спать на троне, когда никто не видит. Эдвард тогда честно сказал, что спас ее в городе от идиотов. Посмотрев на его налившуюся синевой скулу, отец сделал верный вывод, что идиотам тоже не поздоровилось, и смирился с нелепым псом и его грустной мордой. Грустной морда была недолго, пес освоился, повеселел и тоже стал лучшим другом принцу, правда, старшему, Эдмунду. «Единственным искренним», – как грустно шутил тот. А еще пришлось удвоить жалованье чистильщику одежд и ковров.

Эдвард беспокоился о том, как после отповеди поведет себя Фарлей, хотя не сомневался, что в поединке с Эпоной ему победа не светит. Пока Фарлей вел себя примерно и сторонился сестры, как рассказывала Эпона. Вот и хорошо.

А вот принцесса Маргарет выглядела странно. Бледная и меланхоличная, она иногда таинственно улыбалась, будто мечтала о чем-то далеком. Она не всегда выходила к завтраку, иногда подолгу оставалась в компании любимой фрейлины Энии и каких-то приближенных высокородных девиц, от которых пахло пирожными, цветами и удушливыми благовониями. Эдвард Энию не любил еще со времен ее ссоры с Эпоной на первом курсе Дин Эйрин, поэтому обходил подальше, считая девицей настолько же хитрой и злобной,