отцом… просто тогда все стало бы на свои места. Многие поступки Снейпа можно было бы объяснить, к тому же ― он оказался не таким уж плохим. Но если б отец был настолько рядом, разве он не нашел бы способ об этом сообщить?

В общем, это не Снейп и точка. А отец… если ему не сообщат о последней выходке Гарри, вряд тот сам обо всем узнает и приедет, чтобы разобраться с его поведением. Скорее ― ограничится очередным письмом, в котором будет просто немного больше «воспитания», чем болтовни ни о чем.

* * *

«Сынок, как ты смотришь на то, если я приеду повидать тебя на Хэллоуин? Правда, эта встреча будет немного не такой, как ты себе представляешь… я все еще не могу с тобой свободно общаться. Просто знай, что я очень этого хочу и сделаю все возможное, чтобы ты не чувствовал себя брошенным. Твой папа».

Гарри смотрит в письмо и не верит глазам. Это правда? Правда, что отец приедет, наконец, и они смогут поговорить вживую? До Хэллоуина всего ничего ― каких-то пару недель…

Такое ощущение, что отец ничего не знает о его последней проделке. Точнее о том дне, который мог стать для Гарри последним, если бы не Снейп. Оно, может и к лучшему.

А может, он написал так именно потому, что знает?

Что ж, Гарри спросит его об этом, когда они увидятся. Он спросит его обо всем.

Почему-то закрадывается мысль, что и здесь не обошлось без вмешательства Снейпа. Этот человек тихо и незаметно вкрался в его жизнь, и с каждым днем его становится все больше. Сложно даже вспомнить хоть один день, когда бы Гарри не спорил с профессором, не хамил ему, не говорил о чем-то важном, не получал от него первую помощь…

Наверное, эти мысли от скачущих от счастья эмоций, когда хочется обнять весь мир и Снейпа в придачу. Но в одном Гарри точно уверен: при случае он скажет одному весьма искусному шпиону, что не считает его тем, кого нужно презирать.

10. Из огня произойдет огонь

― Гермиона, а что произойдет с человеком, если какой-нибудь негодяй направит на него палочку и скажет: «Круцио»?

― Пресловутые пикси… Гарри, что ты несешь? ― Гермиона в ужасе закрывает рукой рот. ― Пойдем отсюда. ― Она хватает его за руку. ― Ты б еще громче заорал, чтобы Снейп услышал! Тебе мало отработок?

― А разве он здесь? ― Гарри приостанавливается и вертит головой, высматривая высокую фигуру в черной мантии.

― Ой, Гарри… вот скажи, зачем тебе это нужно? ― Гермиона всплескивает руками, а потом снова хватает его под локоть и уводит подальше от слишком людного коридора. ― Ты хочешь кого-то проклясть?

Гарри дергается, будто его ударили.

― Случайно услышал. ― Он отворачивается, чтобы не встречаться с ней взглядом. ― Вот… стало интересно, что это такое.

― Ты ничего не знаешь о непростительных? Ладно. ― Она пожимает плечами. ― Только надеюсь, ты не задумал ничего ужасного. Империус подчиняет себе человека, Круциатус причиняет сильную боль, Авада Кедавра ― убивает, ― проговаривает она скороговоркой.

― Только боль… а от него нельзя умереть?

Гарри обхватывает себя и садится за первый попавшийся стол, как только они приходят в библиотеку ― ноги что-то его подводят, сильно дрожат.

Гермиона закатывает глаза. Гарри выдыхает ― значит, нельзя.

― Ну… человек после такого чувствует себя мягко говоря не очень, ― говорит она. ― И вообще, за непростительные сажают в Азкабан…

― Да не собираюсь я никого проклинать, ― мрачно перебивает Гарри. ― Разве что одного гада, который испортил мне жизнь и продолжает портить другим… Волан-де-Морт, знаешь такого? ― выкрикивает он, потому что лицо подруги выражает чистое осуждение, будто Гарри собрался накладывать непростительные на всех, кто попадает под его горячую руку.

Гермиона какое-то время просто смотрит на него. Наверняка оценивает степень сумасшествия. Гарри даже смешно становится, и чтобы не залиться нервно-истеричным хохотом, он вызывает у себя одно воспоминание, от которого мороз идет по коже: все веселье мигом проходит.

― Его не убьешь даже Авадой, ― нарушает молчание Гермиона. ― Разве ты не знаешь? Его душа бессмертна ― он что-то с ней сделал, когда убил несколько десятков людей.

Ее передергивает от собственных слов.

― И что, выходит, нет на него управы? ― не верит Гарри. ― Три таких мощных заклинания и ни одно из них…

― Четыре, ― поправляет Гермиона.

― Что? Нет, ты же сказала… я считать умею, вот смотри: Империус… ― Гарри загибает пальцы, но Гермиона только качает головой и взмахивает палочкой. Гарри пораженно умолкает, когда в полу чуть поодаль появляется тайник, которого раньше не было.

Гермиона быстро оглядывается, открывает дверцу и вытаскивает ворох газет. Гарри со стоном опускает голову на стол.

― Откуда у тебя столько? Неужели все выписываешь?

― Ага, конечно, разрешат мне выписывать «Листья» только годиков через шесть. ― Гермиона вываливает свое добро на стол. ― Ладно, только никому не говори… ― заговорщицки наклоняется она к нему. ― Я помогаю мадам Пинс составлять таблицы с книгами и студентами, которые их берут. Там слишком много работы, а магия в этом деле бесполезна… Так вот, она в благодарность разрешает мне рыться в сундуке со списанной литературой. Знаешь, сколько там газет за прошлые годы? Просто кладезь полезной информации.

― И ты хочешь сказать, что в «Листьях» пишут о… Круциатусе? ― Он с трудом произносит это слово.

― И не только. ― Гермиона со знанием дела выуживает нужную газету и раскрывает ее. ― Вот, смотри ― Испепеляющее заклятие.

Гарри видит в газете черно-белую фотографию. Она странная ― вереницы домов по бокам улицы и черно-грязное пятно на асфальте. Что бы это значило?

― Это четвертое непростительное, о котором не принято говорить, ― трагическим шепотом рассказывает подруга. ― Здесь кое-что есть о нем… Вот, читай: «На Голден-стрит средь бела дня произошла трагедия. Волшебник Смит, увлекающийся экспериментальной магией, убил соседа по квартире неким сильным заклинанием, из-за чего оба погибли. В результате расследования нашли дневники и записи Смита, где подробно описывалось некое «Испепеляющее заклятие», которое уничтожает душу вместе с телом. Возможно, оно не было доработано, так как экспериментатор не только испепелил в буквальном смысле своего оппонента, но и уничтожил себя самого ― на асфальте осталась лишь горстка пепла…»

― Ну и какой дурак захочет