В голове ― сплошь сахарная вата, такая липкая, немного тягучая, мешающая думать. Сквозь нее не продраться, да и не особо-то хочется.

― Выпей вот это, ― слышит он чей-то знакомый голос. В нос ударяет все тот же сладкий запах, и Гарри не может понять: как вату можно выпить? Наобум он делает глоток и закашливается: что-то приторное и противное раздирает горло. Гарри открывает один глаз. В стеклянном флаконе, зажатом в чьей-то руке, на самом дне плескается ярко-красная жидкость.

Очень похоже на бодроперцовое зелье. Только неясно, почему оно такое гадостно сладкое, когда должно горчить. И неясно, почему ни в чем не повинный флакон летит в стену и разбивается с противно бьющим по ушам звоном. И почему Гарри оказывается вдруг в ловушке, такой удушающей, что он с трудом делает вдох. И почему эта ловушка начинает вдруг раскачиваться, как лодка в шторм.

И снова двойные удары ― то громкие, то глухие ― перемежающиеся между собой. Это объятия. Его кто-то обнимает. Гарри теряется: такого еще с ним не случалось. Ну, чтобы его обнимали и прижимали к себе так крепко, и ласково гладили по голове, спине, рукам… ой, кажется, там синяк. Гарри дергается, и этот кто-то тут же его отпускает.

Гарри крепко зажмуривается. Кажется, он знает, кто здесь, рядом с ним. И да, он не сошел с ума. Он помнит и башню, и пронизывающий сильный ветер, и то, как пальцы разжались, а ноги перестали чувствовать опору, тот самый умопомрачительный полет… вниз. Он выжил и даже ничего не сломал ― чудеса? Потом узнает подробности, сейчас есть кое-что поважнее.

Кажется, он добился своего. У него получилось.

― Папа?

Звучит слишком тонко и жалобно. А ведь Гарри мечтал, что предстанет перед отцом сильным, смелым, уверенным, как гриффиндорский лев. Когда-то. Теперь мечты изменились, и он был готов встретиться ним, будучи раздавленным в лепешку. Только смогла бы лепешка что-то говорить, чувствовать? Об этом он как-то не подумал.

Не подумал, что в его прекрасном дальновидном плане имеется такой существенный изъян.

Ладно, ругать себя он будет потом, а пока… Гарри слушает тишину, которую нарушает чье-то неровное дыхание. Слушает и наслаждается моментом, который заставляет сердце радостно плясать. Это он, нет сомнений. Но почему так страшно открыть глаза? Потому что видение тут же рассеется. Так всегда было. Но сегодня ― не всегда. Это особенный день. Точнее ― вечер. А может, уже ночь?

Гарри, чтобы ощутить себя здесь и сейчас, ощупывает одежду самого родного человека на земле, который, кажется, немного напряжен. Наверное, он смущается: не каждый же день происходят такие встречи. Вот его мантия, а может пиджак ― ткань немного жесткая, плотная, в то же время приятная на ощупь. Гарри улыбается и, приподняв руку, натыкается на что-то мягкое и теплое. Помедлив секунду, он трепетно проводит пальцами по гладко выбритой щеке, стараясь запомнить и это ощущение, ведь кто знает, повторится ли оно когда-нибудь. Гарри осторожно погружает пальцы в его волосы, пытаясь представить цвет. Кажется, они длинноватые. Интересно, почему он никогда не расспрашивал отца, как тот выглядит? Что ж, самое время это увидеть.

Гарри набирается смелости, открывает глаза и… сталкивается с полным ужаса взглядом Снейпа. Очень близко. Гарри замирает ― и отдергивается, как от огня. Мозг усиленно работает и вот-вот сломается ― как механизм, который перегружен донельзя. Да, он не вывозит все это. Он ничего не понимает. Особенно то, почему Снейп не отталкивает его, а наоборот, прижимает его голову к груди.

― Нет, пустите!

Гарри что есть силы рвется, только сил у него мало, их совсем нет. Он не должен… он не хочет… это что, особый вид издевательств? Он чувствует, как хватка слабеет. Ему становится немного легче. Совсем немного. Потому что он все еще сидит… о нет, на коленях у Снейпа, и держит вытянутыми обе руки, которыми упирается ему в грудь, чтобы тот не смел больше его хватать и тискать. Он не плюшевый мишка и не котенок. Это отвратительно.

Эти громкие удары… слишком громкие. Они до сих пор звучат, но теперь уже не в голове, а в ладонях, наполняют все его естество, заставляя его собственное сердце биться в унисон. Удары, предвещающие приближение чего-то ужасного. Или ― говорящие о том, что самое ужасное уже произошло.

Гарри медлит, но все же отрывает руки, чтобы не чувствовать, как бьется сердце Пожирателя смерти. Оно слишком лживое, чтобы ему верить. Оно сейчас рассказывает о чем угодно… о том, в чем нет ни капли правды.

― Вы так испугались, что Кому-то-там-с-когтями не достанется моя кровь? ― хрипит он, не найдя ничего лучшего сказать. ― Знаете, я бы на вашем месте тоже боялся.

Снейп неопределенно дергает головой, что может означать как «да», так и «нет» ― отличный прием шпиона, ― и начинает ощупывать его руку от плеча до локтя, медленно и методично.

― Где болит?

Вопрос звучит деловито и сухо, словно сейчас не произошло ничего странного. И до этого ― тоже. Будто Гарри просто бежал по лестнице, упал и немного ушибся. Или неудачно полетал на метле. Ночью. Или с размаху дал Малфою локтем по зубам ― кстати, это приятная тема, чтобы на нее переключиться и не вспоминать поминутно пронизывающий холод, скользкие ледяные перекладины и горькие мысли, тянущие вниз.

Снейп осторожными движениями выпутывает его из мантии ― слишком длинной, широкой, пахнущей травами, которая явно принадлежит не Гарри. Это же идиотство, что ему не хочется ее снимать, а, наоборот, зарыться в нее лицом ― от нее якобы пахнет чем-то очень успокаивающим. Гарри нервно стряхивает с себя ткань и встает, не в силах больше ни секунды высидеть на коленях Снейпа. Но это не лучшая идея, так как его тут же ведет в сторону. На удивление он не падает: его подхватывают и усаживают на диван.

Снейп закатывает рукав на его рубашке и смазывает синяк на локте. Потом зачем-то осматривает другую руку. Гарри просто диву дается: все, что его интересует, это синяки? Да он мог разбиться и переломать все на свете! И почему он не в больничном крыле, а в какой-то непонятной комнате в темных тонах с черным кожаным диваном, темно-зелеными тяжелыми шторами и огромным камином? Что за очередную игру затеял Снейп?

― А как… ― он пытается что-то сказать, но голос все еще не слушается и выдает странные шипяще-хрипящие призвуки. ― Почему я не упал?