На самом деле я… ― Он не понимает, почему стало так тяжело говорить, он же самое сложное уже высказал! ― Я не хотел, чтобы все так получилось… ― Он снова сглатывает, его пробирает дрожь от картин, которые услужливо подкидывает воображение. ― Может… вы и плохой человек, но я не хотел, правда… не хотел вам так сильно навредить. И мне очень стыдно.

Снейп смотрит на него нечитаемым взглядом и медленно кивает, будто принимая его очередные извинения. Его губы вздрагивают, словно собирается что-то сказать, но за этим не следует ни звука. О да, Гарри в миллионный раз извиняется перед Пожирателем смерти. Это входит у него в привычку. Да и вообще вся его жизнь ― вверх тормашками, будто ее вывернули наизнанку.

Чувствуя, что добавить больше нечего, Гарри делает шаг, второй в сторону двери. Бежит. Его никто не останавливает, даже дверь, которая на удивление открыта. Спасительный коридор, студенты… И он сам ― живой и невредимый. Чудом. Или… так и должно быть?

«Я сберегу его для вас, мой господин».

Снейп хорошо его бережет. Даже очень. Босс с длинными когтями должен вознаградить его за отличную службу. Если забудет ― Гарри ему напомнит. Когда они встретятся.

А они встретятся, это ведь неизбежно. Правда?

Хотя… если отец вмешается, все может пойти другим путем. Ход событий может сместиться или вообще рассыпаться, попутно сведя с ума чьего-то там Лорда и его приспешников.

Если только…

Что ж, Гарри может попробовать. Что ему стоит? Это точно никому не причинит боли. И это поможет ему забыться хоть на время от странного давящего чувства в груди. Наверное, так болит душа, она же где-то там находится. И в этом отчасти виноват Снейп, который снова играл свою тупую шпионскую роль ― был недоволен открывшейся правдой, даже расстроен, но не наказал его дополнительно и не наорал. Он выглядел так, будто ему было просто грустно.

Боль усиливается, Гарри с трудом дается каждый вздох. Неважно, что будет после, главное ― осуществить задуманное. Прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик.

* * *

Гарри зол. Он ужасно зол. Даже холодный ветер, обдувающий со всех сторон, не остужает его. Что означает ― всегда рядом? В мыслях, в чувствах, в письме, которое в кармане? Слишком много философии. А где же суть?

То, что точно рядом ― вот эта Астрономическая башня, с которой открывается просто умопомрачительный вид на озеро и горы, покрытые туманной дымкой, квиддичное поле с силуэтами трибун и темнеющий вдали Запретный лес. Она никуда не уйдет, она надежная и крепкая. И неважно, что на Астрономическую башню строго запрещено подниматься без преподавателя с телескопом.

Интересно, что Гарри увидит еще, если залезет чуточку повыше? Вон по той лестнице, которая ведет к самому пику. Зачем-то же ее прикрепили, наверное, чтобы залезать туда и поправлять флаг Хогвартса или стирать его время от времени, если он запачкается. Ну, это же некрасиво, если флаг будет грязный, это уронит статус школы… Неважно, что снизу рассмотреть его можно только с помощью телескопа.

Только кажется, Гарри немного просчитался со временем. Уже хорошо так стемнело, вряд ли кто-то заметит его попытки привлечь внимание. Но раз уж он здесь, смог незаметно пробраться на самый верх, то отступать не стоит. Возможно, сама башня и эта лестница оснащены чем-то вроде магической сигнализации, и кто-то из профессоров обязательно узнает…

Проходит одна минута, вторая, десять, а за Гарри никто не приходит, чтобы строго приказать спуститься вниз и снять добрый десяток баллов. Он настолько замерз, что едва чувствует себя. Может, поэтому он решается залезть повыше ― просто ему нечего терять. Совсем нечего. Все равно они узнают. Рано или поздно.

Если, к примеру, он сделает вид, что прыгает, что бы на это сказал отец? Может, в этом случае ему хоть немного стало бы не все равно?

Гарри берется обледенелыми руками за тонкие перекладины лестницы, ведущей на самый пик башни. Еще немного… он сможет. Он справится. Главное ― сделать вид. А потом спокойно слезть и посмотреть, что будет. Подождать письма или… или он все-таки приедет?

Просто теперь точно станет ясно, любит ли его отец по-настоящему. Или же все это ― просто бездушные слова на бумаге.

Нет, лучше так не думать, это скользкие мысли… и перекладины лестницы тоже. Гарри едва удерживается из-за сильного порыва ветра, который словно норовит его сдуть. Хватит игр, пора спускаться. Гарри прижимается всем телом к лестнице, не видя ничего перед собой и вокруг себя: голова неимоверно кружится, дыхание забивается холодом, пальцы застыли и ничего не чувствуют. Держится ли он или… уже нет?

С трудом подавив панику, Гарри выпрямляется, пытаясь сообразить, что делать дальше. Пока он думает, нога соскальзывает с перекладины, и он больно ударяется о железную лестницу. Нет, нет… пожалуйста… Он сможет. Он выкарабкается. Если это кому-то надо. Кому?

Срывается вторая нога, которую он до этого не чувствовал, а теперь ощутил в моменте, но… какой в этом смысл? Руки держатся изо всех сил. Гарри напрягает мышцы, плохо понимая, с какой стороны лестница и куда ему девать ноги. Внизу кричат люди. А может, не внизу, а вверху? Снова мир вверх тормашками. А может ― наизнанку.

Короткая вспышка перед глазами ― тронный зал, наполненный синевой и могильным холодом. Злобный хохот в ушах ― как наяву. И знакомое лицо ― лицо Снейпа, искаженное отчаянием.

«Я сберегу его для вас, мой господин».

Последнее, о чем думает Гарри, когда пальцы разжимаются, и он летит вниз, ― был ли Снейп хоть на мгновение честен с ним, и пожалеет ли он хоть на секунду о Гарри, когда все закончится.

9. Тот, кто оказался не таким уж плохим

Шелест мантии, живое тепло, легкий аромат пряностей… И двойные удары ― то громкие, то глухие ― перемежающиеся между собой, звучат в мозгу как набат. Кажется, весь мир состоит из одних ударов. Они проникают слишком глубоко, заставляя сердце биться в унисон.

Что это? Может, огонь? Мощная сила, которая охватывает и не отпускает, пока не сожжет дотла. Только этот огонь другой ― он не уничтожает, а греет. Это всего лишь сон. Очередной обман об огне… точнее, об отце, который приходит только в видениях. А может это Воланд-де-Морт? Его козни и все такое… Поймал и держит в тисках. Нет, то когтистое, пахнущее смертью существо не может быть настолько живым. Значит, папа. Он, все-таки пришел.