ковер. Голова откинулась на спинку кресла, губы чуть приоткрыты. Ресницы отбрасывали длинные тени на щеки. В свете пламени она казалась хрупкой фарфоровой статуэткой. Смертной. Красивой, нежной, временной.

Дамьен замер на пороге. Боль сжала горло так сильно, что он едва не застонал. Вот оно. Его солнце. Его обреченность. Дыхание ее было ровным, тихим. Мирным. И он мог разрушить этот мир.

Подошел бесшумно. Наклонился. Его тень накрыла ее. Он смотрел на нее – на изгиб брови, на беззащитную линию шеи, на пульс, стучащий у виска. Каждый удар – отсчет к концу. Он осторожно, с бесконечной, мучительной нежностью, скользнул руками под нее. Поднял. Она не проснулась, лишь, что-то сказала во сне и инстинктивно прижалась к его холодной груди, ища тепла.

Он нес ее по темным коридорам, как самое драгоценное и самое хрупкое сокровище. В их спальню. Опустил на огромную кровать, укрыл шелковым одеялом, подоткнул края. Она повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, вздохнула глубоко. Так доверчиво. Так беззащитно перед вечностью, что смотрела на нее его глазами.

Дамьен стоял над ней, силуэтом на фоне слабого света из окна. Его черты были резки, как у горгульи на соборе. В душе бушевала война. Любовь и отчаяние. Желание защитить любой ценой и понимание, что лучшая защита – отпустить.

Он наклонился. Его губы едва коснулись ее виска – холодная печать прощания с иллюзиями.

– Элиана, – его шепот был тише шороха крыла ночной бабочки, но в нем звучала вся тяжесть веков и вся горечь предстоящей потери. – Я дам тебе право выбора. Вечность... или жизнь. Когда придет время... решай. Захочешь стать бессмертной... – голос его сорвался, он сглотнул ком в горле, – ...я уйду.

Он выпрямился. Последний взгляд на ее спящую под одеялом. На ее свет, который он больше не смел осквернять своей обреченной вечностью. Потом он повернулся и бесшумно вернулся в темноту кабинета, где на столе лежал дневник, открытый на роковой странице. А в спальне спала смертная девушка, которой только что подарили страшную свободу и страшное обещание, не слыша скрипа пера Дамьена, выводившего новые строки ледяного отчаяния.

Глава 11. Я умер в тот день

Утро в особняке было тихим, пропитанным запахом кофе и свежесрезанных магнолий из сада. Элиана спустилась в столовую, но, не найдя Дамьена там, пошла к его кабинету. Дверь была приоткрыта. Она заглянула.

Он сидел за массивным столом, его профиль был резок в свете утреннего солнца, пробивавшегося сквозь шторы. Перед ним стоял Мариус, бесстрастный, как всегда, но поза его была внимательной, почти напряженной. Дамьен говорил что-то тихо, отчеканивая слова. Его голос, обычно такой властный, сейчас звучал… устало? Элиана не расслышала слов, но почувствовала тяжесть в воздухе.

Он заметил ее движение в дверном проеме. Взгляд его, жесткий и непроницаемый секунду назад, мгновенно смягчился. Он поднял руку, жестом приостановив Мариуса, и встал. Подошел к ней неспешно, но каждый шаг был наполнен какой-то новой, почти болезненной нежностью.

– Доброе утро, мой свет, – он прошептал, его холодные губы коснулись ее лба, затем щеки. Поцелуй был долгим, бережным, как будто он прикасался к чему-то невероятно хрупкому, что может рассыпаться в любой момент.

Она обняла его за талию, прижалась, но внутри что-то сжалось. Его ладони на ее спине были нежны, но в них не было прежней расслабленности. Было напряжение. Скорбь? Она подняла на него глаза, ее янтарные зрачки искали ответ в его золотых.

– Ты не пришел… – она сказала тихо, с легким укором, но больше с тревогой. – Я ждала.

Он отвел взгляд на мгновение, его пальцы нежно переплелись с ее волосами у виска.

– Пришел, – ответил он глухо. – Но ты уже спала крепко, как ангел. Не стал будить.

Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой. В этих глазах, всегда таких глубоких, теперь бушевала тихая, ледяная буря. Скорбь, запертая за стальной дверью.

Она почувствовала эту перемену. Как холодок по коже. Не внешнюю – он всегда был холоден. А внутреннюю. В его ауре, в самом его присутствии.

– Дамьен? – она коснулась его щеки. – Что-то случилось? Ты… какой-то не такой.

Он поймал ее руку, прижал ладонь к своим губам. Поцелуй в нее был долгим.

– Ничего, милая, – солгал он гладко, но слишком быстро. – Просто… дела клана. Древние обиды, вечные интриги. Ничего, о чем стоило бы волноваться твоей светлой головке.

Он попытался сделать голос легче, но фальшь была слышна. В душе у него бушевал ураган отчаяния и горечи: «Наше время сочтено. Каждое мгновение – песчинка, утекающая в бездну.» И это знание делало его в тысячу раз нежнее, в тысячу раз внимательнее. Каждое прикосновение, каждый взгляд были теперь пронизаны этим осознанием конечности.

Именно в этот момент Мариус, стоявший как статуя, нарушил напряженную тишину.

– Господин, если это все указания, то я займусь подготовкой.

Дамьен не сразу обернулся. Он задержал взгляд на Элиане, впитывая ее черты, ее тепло, ее сейчас, словно боясь, что в следующий миг она исчезнет. Потом медленно кивнул, не отпуская ее руки.

– Да, Мариус, – его голос звучал ровно, но отстраненно. – Это все. Можешь идти.

Мариус поклонился, коротко и резко, и бесшумно вышел, растворившись в полумраке коридора, как тень.

Элиана смотрела на закрывшуюся дверь, потом снова на Дамьена. Ее брови сомкнулись в легком недоумении.

– Подготовка? – спросила она осторожно. – К чему? Что-то важное?

Он снова обнял ее, притянул к себе, пряча лицо в ее волосах. Его голос, когда он заговорил, был теплым, пытаясь вернуть прежнюю легкость.

– Это сюрприз, – прошептал он ей в волосы. – Небольшой сюрприз. Для тебя.

Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Любишь сюрпризы?

Элиана задумалась. Искренне. Ее взгляд стал чуть рассеянным, уходящим куда-то в прошлое, не всегда доброе.

– Даже не знаю, – призналась она тихо, с легкой, грустной полуулыбкой. – В моей жизни… сюрпризы были не очень. Чаще неприятные. Поэтому я… даже не знаю.

Ее слова, такие простые и честные, ударили Дамьена в самое сердце. «Не очень...» Сколько боли скрывалось за этими двумя словами? Сколько разочарований? И он, приносящий в ее жизнь новые, смертельно опасные сюрпризы, чувствовал себя последним извергом. Но его лицо оставалось спокойным, только в самых глубинах золотых зрачков мелькнула тень той самой скорби.

– Этот будет хорошим, – пообещал он, и прижал ее