— Жажда росла, разъедая изнутри. А запахи… О, Боги, запахи! Я вдруг уловил его. Горячий. Соленый. Невероятно сильный. Источник был рядом.

Дамьен медленно поднял руку и указательным пальцем тронул собственное запястье.

— Мои глаза упали на его руку. На небольшую царапину. Свежую. И из нее сочилась капелька крови.

Его голос стал низким, гипнотическим, полным ужаса и восхищения.

— Алая. Искрящаяся. Аромат бил в нос, как молот. У меня свело челюсти. По спине пробежали мурашки… мурашки голода.

— «Дядя…» — снова застонал он, но теперь уже голосом Адриана — полным агонии и нужды. — «Больно… Жжет…»

И тут его осанка изменилась. Он выпрямился, его плечи расправились, изображая решимость дяди.

— И он… он шагнул к нам. Не колеблясь. Он опустился на колени. Его руки… большие, мозолистые… легли нам на лбы. Холодные. Твердые. Якоря в бушующем море нашего чудовищного естества.

«Держитесь, парни, сказал тогда он» — и в его голосе Дамьена зазвучали отзвуки того самого приказа, дрожащего, но непоколебимого. «Держитесь. Не поддавайтесь. Это… Это пройдет. Надо… найти выход. Айса… может, она не права?»

Дамьен горько усмехнулся.

— Он искал слова. Цеплялся за соломинку. «Может, есть другой способ? Травы… коренья…»

Он покачал головой, и его взгляд снова стал острым, голодным.

— Но его слова тонули в реве внутри нас. Запах его крови был невыносим.

Он закрыл глаза, сжимая веки.

— Я зажмурился. Старался думать о море, о скалах… Но перед глазами стояла только пещера. Крылатые тени. Фонтан горячей крови Адриана, хлеставший на камни. И этот сладкий, неистовый аромат.

Дамьен замер на мгновение. Он смотрел на Элиану, но видел ту самую сцену, разворачивающуюся перед ним снова, как в проклятом театре.

— «Не могу!» взвыл Адриан.

Дамьен вскочил, его движения повторили те самые, резкие и звериные, порывистый бросок к несуществующей двери.

— Он метнулся к щели, к свету! «Надо выйти! Нужен… воздух!»

И тут же Дамьен резко развернулся, его осанка изменилась — он стал шире в плечах, тверже, его голос обрел стальную мощь дяди.

—«Нет!» рявкнул дядя. «Солнце! Помнишь, что солнце делает?! Ты сгоришь за миг!» — Он сделал резкий жест, будто схватив невидимого Адриана за плечи, встряхнул его, прижал к воображаемой стене.

—«Отпусти!» прошипел Адриан, оскалившись.

И тут Дамьен замолк, прикоснувшись пальцами к своим собственным клыкам, с молчаливым, красноречивым ужасом.

— Я увидел… его клыки. Они стали длиннее. Острее.

Он отступил на шаг, его собственная ярость и напряжение сменились леденящим спокойствием.

— Ледяной ужас сковал меня. Не за него. За нас. Это было становление. Не болезнь. Не проклятье. Умирало человеческое. Рождалось нечто иное.

Он посмотрел на Элиану, и в его взгляде была та самая бездонная скорбь, которую он видел в глазах дяди.

— И он… Дядя… тоже это увидел. В его глазах погасла последняя надежда. Осталась только скорбь. И воля.

Дамьен выпрямился, его грудь расширилась, голос наполнился новой, железной силой — силой дядиной решимости.

— «Слушай меня, Адриан, слушай, Дамьен. Вы – моя кровь. Мои сыновья. Я не отдам вас. Ни проклятью. Ни солнцу. Ни… ни себе самим.»

Дамьен сделал паузу, вбирая в себя воздух, и его голос загремел, заставляя содрогнуться.

— «Мы выживем! Научимся! Справимся! Но сейчас – тихо! Лежать! Заткнуть эту жажду! Силой воли! Поняли?!»

Он сделал резкий, отбрасывающий жест — «отшвырнул» Адриана.

— Брат упал. Свернулся. Скулил.

Дамьен произнес это почти бесстрастно.

— Он повернулся ко мне. И ждал ответа. А в груди у меня бушевал зверь, требовавший лишь одного — разорвать, выпить, насытиться. А его воля... его воля говорила «нет».

Я кивнул. Сжал зубы до хруста. Голод выл во мне, скреб когтями по внутренностям. Запах Дядиной царапины сводил с ума. Но в его глазах была правда. И любовь. И приказ. Я втянул голову в плечи, как черепаха в панцирь, стараясь сжаться в комок, чтобы сдержать чудовище внутри. Чтобы не броситься на того, кто был для меня отцом.

Дамьен на мгновение закрыл глаза.

— Дядя стоял над нами, как страж на пороге ада, охраняющий своих подопечных и от внешнего мира, и от демонов, проснувшихся в них самих. Его тень, удлиненная тусклым светом, казалась исполинской. В хижине пахло жасмином, соломой, кровью… и страхом. Густым, удушающим страхом перед тем, что будет, когда ночь опустится на землю, и первый настоящий голод вырвется на волю. И перед пророчеством Айсы, висевшим в воздухе тяжелым, неотвратимым проклятьем.

Дамьен резко оборвал свою речь и отвернулся, чтобы Элиана не видела, как в его глазах вспыхнул голодный блеск.

— Жар от куриной крови все еще пульсировал в жилах, как расплавленный металл, но под ним клокотало нечто иное – ненасытное, звериное. Голод. Не к хлебу, а к тому самому теплому, соленому аромату, что витал в хижине – запаху Дяди. Мои глаза непроизвольно прилипли к его руке. К свежей царапине у запястья. Алая капля выступила, искрясь в тусклом свете, как рубиновая роса. Аромат ударил в ноздри, пронзил мозг, свел челюсти судорогой. Слюна хлынула водопадом, горькая и обжигающе-желанная.

«Дядя…» – мой голос был низким рычанием, едва узнаваемым. «Уйди…»

— Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы крови. Дрожь прокатилась по телу – не от слабости, а от нечеловеческого напряжения, от борьбы с самим собой. «Уйди отсюда… Сейчас же…»

Дамьен ударил кулаком по скамейке.

— Дядя обернулся, его глаза, полные мучительной жалости и надежды, встретились с моими. Он не понял. Он видел только боль, которую хотел облегчить. Он сделал шаг ко мне, протянув руку – ту самую, с аппетитной каплей.

— «Дамьен, сынок, держись…» – начал он, голос его дрогнул. В тот миг все рухнуло. Запах его крови, его тепла, его жизни взорвался в сознании. Стена воли рассыпалась в прах. Зверь внутри взревел и вырвался на свободу.

Дамьен зарычал — низко, по-звериному.

— «УЙДИ НА УЛИЦУ! НА СВЕТ!» – заорал я, вскакивая с соломы. Голос разорвал тишину, дикий, хриплый, нечеловеческий. «ИЛИ Я СЕЙЧАС ЖЕ РАЗОРВУ ТЕБЯ НА КУСКИ!»

— Я бросился вперед, — Дамьен вскочил, его тело на мгновение приняло ту самую позу хищника, готового к прыжку. — Не осознавая движений. Мои пальцы… — он с силой согнул пальцы, будто впиваясь в невидимую плоть, — свело в когти. Зрение сузилось до туннеля. В центре… был только он. Я чувствовал каждый удар его сердца, слышал шум крови в его жилах