– Ночь пришла. Холодная. Звездная. Попробовали. Я… вышел, с его помощью, первым. Шаг. Другой. Стою. Дышу ночным воздухом. Никакой боли. Только слабость. Страх. Дядя… он был сильным. Как вол. Снял свой плащ. Привязал к нему веревку. Другой конец… обмотал вокруг пояса. И… потащил Адриана. По камням. Вниз. По крутой тропе. Потом… за мной. Тяжело дышал. Падал. Но тащил. Домой.

Он замолчал. Глядя не на сад, а на свои ладони – те самые, что были покрыты кровью и царапинами семь веков назад.

– Так мы вернулись. В стены. К очагу. К жизни… которая уже не была прежней.

Он посмотрел на Элиану, и в его взгляде была вся горечь вечности, начавшейся с потаенного ужаса в горной пещере и бескорыстной любви старого человека с веревкой и плащом.

– А потом… началось настоящее проклятие.

Он обнял ее, прижавшись лицом к ее волосам, как будто ища в ее тепле и жизни спасения от того вечного холода, что начался тогда, в кромешной тьме, когда его коснулся луч солнца. И Элиана держала его крепко, понимая, что раны в его душе, нанесенные семьсот лет назад, кровоточат до сих пор.

Дамьен продолжал свою историю. Каждое слово обжигало Элиану ужасом. Перед глазами вставали страшные картины.

— Дни сливались в кошмарную череду агонии.

Дамьен сжал кулаки. Он смотрел в сад, но видел лишь ту самую закопченную стену хижины.

— Слабость была не просто усталостью, — его голос был низким, напряженным. — Это было тотальное опустошение, высасывающее жизнь по капле. Каждая кость, каждый мускул ныли нечеловеческой тяжестью.

Он встал с каменной скамьи и сделал несколько медленных шагов, как бы ощупывая свое нынешнее, сильное тело, проверяя его реальность. Жест, отточенный и полный скрытой силы, резко контрастировал с воспоминанием о немощи.

— Жажда палила горло раскаленным песком, но любая попытка проглотить воду...

Дамьен провел рукой по горлу, словно и сейчас чувствовал тот ожог.

— Заканчивалась мучительными спазмами. Дядя... — он на мгновение замолча, и в его взгляде мелькнула тень старой боли. — Дядя пытался бороться. Приносил похлебку, крошил хлеб. Но сам запах еды, некогда родной, выворачивал желудок. «Попробуй, парень, хоть ложечку...»

Дамьен передразнил надтреснутый, умоляющий голос дяди.

— Но мы лишь мотали головами, зажмуриваясь от ужаса.

Он резко повернулся к Элиане.

— Силы таяли. Встать? Немыслимо. Даже повернуться на соломе требовало титанических усилий. А раны...

Дамьен расстегнул манжет своей рубахи и на мгновение приложил пальцы к идеально гладкой коже на запястье, туда, где когда-то сочилась темная, зловонная влага.

— Они не затягивались. Края их были синюшными, мертвенными. Абсолютная тьма стала нашим единственным утешением. Свет был пыточной иглой, вонзавшейся в мозг.

Дамьен закинул голову назад, глядя на небо.

— И тогда Дядя сдался. Вид его в тот миг был страшнее любой болезни. «Держитесь... я... найду выход», — прошептал Дамьен. — Он пошел за Айсой. За той самой ведуньей, к которой шли, когда смерть уже стучала в дверь.

Он замолчал. Потом медленно, почти невесомо, вернулся на скамью, его движения снова стали бесшумными и грациозными.

— Когда он привел ее, первое, что она сказала, войдя и резко сморщив нос... — Дамьен беззвучно усмехнулся, оскалив на миг идеально белые зубы. — «Ужас... Вонь-то какая! Гниль да кровь... Сама смерть тут парит!» Ее глаза, острые, как у хищной птицы, скользнули по нам, оценивающе, без тени жалости. Она сбросила с плеч свою потрепанную сумку, набитую склянками, травами и кореньями. Казалось, она принесла с собой не спасение, а приговор. И наш мир в тот момент раскололся надвое. На «до» и «после».

Дамьен замолк. Он смотрел на Элиану, наблюдая за ее реакцией, за тем, как она переживает его боль и ужас.

— Айса грубо отдернула наши пропитанные сукровицей повязки, — его голос стал резким, словно отрывая куски старой плоти. — Ее худые, цепкие пальцы... вот так...

Дамьен поднес свою руку к лицу, разглядывая пальцы, которые когда-то были худыми и синими, а теперь — сильными и бледными.

— С неожиданной осторожностью прощупали края ран. Ее лицо хмурилось, становясь каменным. «Нет, старик... Травы тут не помогут, не то это...» — прошептал Дамьен, почти пародируя шепот ведуньи. — И в ее голосе впервые прозвучала трещина настоящего страха. «Беги! На рынок! Живую курицу! Быстро!»

Он встал и его тень метнулась по садовой дорожке.

— Дядя рванул без вопросов. Вернулся, запыхавшийся, с этой... квохчущей, перепуганной жизнью в руках.

Дамьен жестом показал, как дядя держал курицу.

— Айса... Айса взяла топор. Резкий взмах — тупой удар о плаху...

Дамьен резко хлопнул ладонями, и звук прокатился по тихому саду, заставив Элиану вздрогнуть.

— Голова отлетела. Туловище забилось, брызгая алыми каплями.

Он посмотрел на Элиану, на ее бледное лицо, на руку, прижатую ко рту. Его губы тронула холодная улыбка.

— Да, именно так. Отвратительно, не правда ли? Но в тот момент для меня это был... звук надежды.

Он медленно подошел к Элиане, его движения были плавными, как у хищника.

— Она подставила стакан. Кровь капала, густая, темно-алая. Наполнила его... этим теплым содержимым.

Дамьен пристально смотрел в глаза Элиане, будто пытаясь передать ей тот ужас и зарождающуюся жажду.

— Она подошла ко мне первому. Сунула стакан почти в лицо. «Пей!» — приказала она. Коротко. Без колебаний.

Дамьен закрыл глаза, снова переживая тот миг.

— Я попытался. Один жалкий глоток. Вкус... металла, соли и дикой, первобытной горечи. Мой желудок вывернуло. Все вырвалось обратно. Я кашлял, слезы текли по лицу.

Он провел рукой по своему подбородку, словно стирая невидимую рвоту.

— «Пей, чертов щенок, если жить хочешь!» — его голос внезапно загремел, имитируя ярость ведуньи. Он сделал резкий шаг вперед, и Элиана невольно отпрянула. — Она грубо прижала стакан к моим губам! Я захлебывался, хрипел... И тогда...

Дамьен замер. Его тело напряглось, а потом расслабилось, наполняясь воспоминанием о силе.

— Тепло. Не просто тепло. Раскаленный шар... вот здесь...

Он ударил себя кулаком в грудь.

— Разбился внутри, в самой сердцевине холода. Волна... живительной, почти болезненной силы!

Он расправил плечи, и вся его фигура будто стала больше, заполнив собой пространство вокруг.

— Слабость отступила. И я... я схватил стакан...

Дамьен сделал быстрый, жадный глоток из невидимого сосуда, его горло двигалось.

— Я пил. Глотал эту липкую, теплую кровь до последней капли. Сила... она пульсировала в висках, с каждым ударом сердца.