class="p1">Он обернулся, словно увидев за своей спиной призрак прошлого.

— А дядя стоял, как истукан. Весь бледный. Он смотрел на меня... — голос Дамьена внезапно сломался, став тихим и уязвимым. — Он смотрел, как я поднимаюсь на локте. Как в моих глазах загорается огонь. Нечеловеческий. Яркий. И я видел в его глазах... не радость. Не облегчение. А ужас. Чистейший, первобытный ужас перед тем, во что я превращался. Его любимый племянник умирал, а на его месте рождалось... это.

Дамьен умолк, его дыхание стало чуть громче в тишине сада. Он смотрел куда-то в прошлое, его взгляд замер, он был полным той древней боли, что не стирается веками.

— Айса уже наливала кровь в другой стакан, — его голос стал жестким, металлическим. — Поднесла Адриану.

Дамьен сжал кулаки, и Элиана увидела, как напряглись мышцы его предплечья, будто он снова был там, бессильный, и видел это.

— Он замотал головой, стиснул зубы... Но она... она прижала его затылок к соломе с силой, о которой нельзя было подумать, глядя на ее тщедушность. «Пей, раз твой брат осилил!»

Он застонал — тихо, гортанно, почти как тогда Адриан.

— Он сдавленно застонал, сделал глоток... и его вырвало. Еще глоток... под ее неумолимым давлением...

Дамьен повернулся к Элиане.

— И я видел. Видел, как по нему проходит та же волна. Как мертвенная бледность сменяется странным румянцем. Как его глаза... наши глаза... проясняются и загораются. Он вздохнул... впервые за столько дней вздохнул полной грудью, выпрямился.

Вдруг Дамьен отшатнулся, как тогда Айса, его лицо исказила гримаса, в которой смешались страх и горькая ирония.

— А она... она отшатнулась! — выкрикнул он, и его голос взвизгнул, намеренно пародируя истеричный вопль ведуньи. — Ее глаза расширились от чистого ужаса. «Беда! Проклятье! Настоящее, черное проклятье! Ох, что же вы на себя накликали!»

Он заломил руки, точно повторяя ее театральный жест. Затем он сделал несколько резких шагов по дорожке, его движения стали порывистыми, беспокойными.

— Она схватила Дядю... вот так...

Дамьен внезапно схватил воздух, будто за невидимый рукав.

— И потащила в угол. «Слушай, старик, и слушай в оба!» — прошипела она, и шепот Дамьена был полон ядовитой убежденности. — «Их... их надо прикончить. Сейчас же. Пока не поздно. Топором... или колом в сердце...»

Он замолчал, опустив руку. Его плечи сгорбились под тяжестью воспоминания.

— Дядя вздрогнул... будто от удара. Его лицо... Оно исказилось от боли. «Что?! Это же... мои племянники! Все, что у меня осталось! Я не дам!»

Он прокричал эти слова с такой отчаянной силой, что эхо прокатилось по саду. Дамьен выпрямился, и его выражение сменилось на ледяное, почти пророческое. Он смотрел на Элиану, но видел сквозь нее — лицо старой ведуньи.

— А она тряхнула его. Смотрела прямо в глаза. И сказала... «Они не твои племянники больше, старик! Видишь их глаза? Это твари теперь! Проклятые! Они принесут море беды! Море крови! Убей их, пока можешь! Или пожалеешь горько!»

Он развернулся спиной к Элиане.

— Она отпустила его... и ушла. Хлопнула дверью.

Глава 12. Вечность начинается в агонии

Дамьен беззвучно хлопнул в ладоши, и этот звук прозвучал как выстрел.

— А потом... тишина. Такая тишина, что слышно, как в жилах струится не кровь, а лед. Дядя стоял посреди хижины. Пепельно-серый. И в нем бушевала война. Война между любовью... и ужасающей правдой, которую только что выкричала ему в лицо сумасшедшая старуха.

Он медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глубине глаз плясали демоны прошлого.

— И знаешь, Элиана, — его голос стал тихим, интимным и оттого еще более страшным. — В тот миг, лежа на соломе и чувствуя, как во мне клокочет новая, дикая сила... я впервые подумал, что она, возможно, права.

Дамьен закрыл глаза, его ноздри слегка расширились, будто он снова вдыхал тот самый воздух — проклятую смесь смерти и жизни.

— Именно в эту тишину, — прошептал он, и его шепот был похож на шелест погребального савана, — пахнущую кровью курицы, гноем и жасмином... и ворвался наш новый, всепоглощающий Голод.

Он медленно провел рукой по лицу, как бы стирая невидимую паутину тех воспоминаний.

— Тишина после ухода Айсы была гробовой. Дядя стоял у порога... неподвижный. Он смотрел на нас, но видел... призраков. — Дамьен смотрел на Элиану, и в его взгляде была бездна понимания, которого не было тогда. — Мы же... мы чувствовали нечто иное.

Он встал и подошел к кусту жасмина, растущему неподалеку, коснулся его лепестков, но его жест был отстраненным, будто он прикасался к призраку того старого запаха.

— Животное тепло... не угасало. Оно крепло. Слабость отступила, обнажив новую, пугающую береговую линию. Голод. — Он обернулся, и его глаза сузились. — Не человеческий. Нет. Это было иное. Острое. Живое. Пульсирующее в каждой вене. Оно было... звуком и запахом.

Дамьен поднес сжатый кулак к виску, будто пытаясь заглушить этот нарастающий гул внутри.

— Запах крови... который раньше выворачивал... теперь манил. Сладковатый. Металлический. Невыносимо соблазнительный аромат жизни. — Его голос стал низким, гортанным, полным той самой древней жажды. — Я... я непроизвольно облизнул губы. — Он провел кончиком языка по своим губам, и это движение было одновременно чувственным и звериным. — Горечь исчезла. Осталось только... обещание. Обещание силы.

Он медленно подошел к Элиане, но не смотрел на нее, а смотрел сквозь нее, в прошлое, встречаясь взглядом с братом.

— Я встретился взглядом с Адрианом.

Глаза Дамьена вспыхнули тем самым янтарным светом, холодным и нечеловеческим.

— Его глаза... горели. Как у зверя в ночи. В них читался тот же первобытный зов. Та же немая жажда.

Дамьен замолк, его собственный рассказ, казалось, вытягивал из него силы.

— «Дядя…» — его голос снова изменился. — Мой голос прозвучал неузнаваемо. И в нем слышалось только одно: голод.

Он посмотрел на Элиану, пытаясь прочитать на ее лице понимание того ужаса.

— Дядя вздрогнул, будто очнувшись. Он повернулся. И увидел… наши глаза. Увидел, как я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь подавить спазм. Увидел, как Адриан потянулся к тому самому стакану…

— «Нет…» — прошептал Дамьен, и в его шепоте была не просто имитация, а подлинная, выстраданная боль. — «Не это… Не может быть…» Но могло. И было.

Он провел рукой по горлу, словно пытаясь протолкнуть застрявший там ком