В его глазах снова вспыхнул огонь, на этот раз — огонь творца, демиурга.

— И тогда… мы начали Обращать. Избранных. Сильных. Красивых. Создавали свою Иерархию, Кровную Сеть. Клан рос. Дворы, Дома… Бессмертные Династии.

Он замолк, и в наступившей тишине будто зазвучали отголоски веков. Его фигура, неподвижная и величественная, казалась воплощением самой вечности.

— Сейчас… Все богатства мира – пыль у наших ног. Мы – Тайные Короли. Повелители Ночи.

Он посмотрел на Элиану, и в его взгляде была вся тяжесть бессмертия.

— Игра продолжается. Но проклятие Айсы… — он прошептал, и его шепот был полон древней, неумолимой истины, — все еще звучит в нас. «Много беды…» И мы знаем… вечность длинна. А Искушение… никогда не спит.

Он замолчал. Последнее слово растворилось в воздухе, тяжелым от аромата роз и груза только что рассказанной истории. Дамьен отвернулся, его золотые глаза, обычно такие непостижимые, устремились куда-то вдаль сада, будто ища ответов в тенях. Пальцы его, все еще холодные, нервно сжали край каменной скамьи. Когда он заговорил снова, его голос был тихим, хрупким, лишенным привычной власти, голосом не древнего вампира, а раненого мальчишки, ожидающего приговора:

– …А теперь? – он медленно повернул голову, его взгляд, полный древней тоски и недетского страха, впился в Элиану. – Ты… теперь ты меня ненавидишь?

Он ждал. Ждал бегства, крика, проклятий, того самого ужаса, который когда-то увидел в глазах дяди. Ждал подтверждения, что он навсегда чудовище.

Но Элиана не отшатнулась. Вместо этого по ее щекам хлынули слезы. Тихие, горячие, искренние. Ее янтарные глаза, полные не отвращения, а бездонной, разрывающей сердце жалости, смотрели прямо в его душу. Она покачала головой, не в силах выговорить слово сразу. Потом, сквозь рыдания, которые разрывали ее грудь, она прошептала:

– Нет… Нет, Дамьен… – Она вскинула руку, коснулась его щеки, смывая невидимую грязь веков своей теплотой. – Мне тебя… так жалко… Ее голос сорвался. – Ты столько перенес… Столько боли…

Она не выдержала. Со сдавленным всхлипом она бросилась к нему, обвила руками его неподвижную, холодную шею, прижалась лицом к его груди, будто пытаясь согреть семьсот лет ледяного одиночества. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания, слезы увлажняли его темную рубашку.

Дамьен замер. Его древнее сердце, давно забывшее, как биться от нежности, сжалось. Изначальный инстинкт оттолкнуть тепло, защитить свою вечную тьму, уступил чему-то новому, незнакомому и оглушительно сильному. Он медленно, почти неуверенно, обнял ее. Его большая рука легко легла ей на голову, пальцы неловко, но нежно запутались в ее шелковистых волосах. Он ничего не говорил. Просто гладил, успокаивая ее дрожь, прижимал к себе, позволяя ее человеческому теплу и слезам растапливать вековые льды вокруг его души. «Тише… Тише…» – прошептал он хрипло, и в этом шепоте была вся благодарность вечности.

Когда ее рыдания стихли, перейдя в тихие всхлипывания, Элиана отстранилась чуть-чуть, вытирая мокрое лицо. Ее глаза, красные от слез, искали его взгляд. В них горел новый вопрос, рожденный услышанным:

– А… Адриан? – спросила она тихо, боясь нарушить хрупкое спокойствие. – Он где теперь?

Лицо Дамьена снова омрачилось. Тень брата-бунтаря, вечного противовеса, легла на его черты.

– Не знаю, – ответил он глухо, отводя взгляд. – До конца… так и не смог усмирить свою жажду. Был бунтарь. Вечный искатель приключений. – Голос его звучал устало и с горечью. – Сколько споров… Скандалов… Уговоров. Айса пыталась его сдержать. Дядя умолял. Я… дрался с ним. Но однажды… он ушел. Двести лет. Ни слуху… ни духу. Никто из его клана не знает. Никто из нашего. Он растворился в вечности.

Элиана вздрогнула, в ее глазах мелькнул страх потери:

– Может… может он погиб?

Дамьен резко покачал головой, его золотые зрачки вспыхнули уверенностью.

– Нет. Если бы он погиб… его клан погиб бы с ним. – Он увидел ее непонимающий взгляд и пояснил: – Пророчество Айсы… оно глубже. Мой клан – те, кого обратил я. Их жизнь, их сила… я их якорь. Его клан – якорь в нем. Пока жив Первородный… жив и его Кровный Потомок. Как только не станет нас… они исчезнут, как утренний туман под солнцем. Его клан жив. Значит… жив и он. Где-то. Прячется. Или… идет своим путем, о котором мы и не догадываемся.

Элиана вздохнула, ее взгляд скользнул по его лицу, освещенному лунным светом, но лишенному прежней муки. Ее новый вопрос был простым, человеческим, рожденным здесь и сейчас:

– А как же… ты? – Она робко коснулась его руки, лежавшей на скамье. – Как ты теперь ходишь днем? Ведь солнце…

Тень едва уловимой улыбки тронула губы Дамьена. Он медленно поднял левую руку. На мизинце, играя в лунном свете, мерцал массивный перстень. В его оправе сиял камень неземной красоты: холодный, глубокий, переливающийся всеми оттенками ночного неба и лунного сияния.

– Лунный камень, – произнес он с благоговейной тишиной. – Защита Ночи среди Дня. – Он повертел перстень, любуясь игрой света в его глубинах. – Айса… увидела его в виденье. Пламя, падающее с небес задолго до рассвета человечества. Осколок древней ночи.

Голос его стал задумчивым, полным векового терпения.

– Много десятилетий мы искали. Каждую ночь. Рыли в забытых руинах. Плыли к запретным островам. Шли по следам легенд. Пока однажды… не нашли его. Там, где он упал и ждал миллионы лет. Он попал на Землю… когда даже камни были молоды. И ждал… пока тьма в лице Айсы не узрела его во сне.

Он сжал руку Элианы, на которой теперь лежал отблеск камня.

– Теперь день… не властен надо мной. Только ночь по-прежнему истинная моя стихия.

Они замолчали. Сад вокруг них дышал жизнью. Лунный камень на руке Дамьена тихо светился, как маленькая звезда, прирученная тьмой. А в глазах Элианы, полных слез и сострадания, отражалась вечность и хрупкая надежда на то, что даже для древнего вампира может найтись место у человеческого сердца.

Глава 13. Последний свет золотой клетки

Дни в особняке сплелись в ослепительную, хрупкую идиллию — искусственный рай, сотканный Дамьеном из отчаяния и нежности. Каждое утро начиналось в оранжерее, где под сенью тропических исполинов они пили кофе среди орхидей, цветущих с неестественной, пугающей пышностью. Он наблюдал, как солнечные блики играют на ее запястье, где под тонкой кожей пульсировала живая кровь. Когда ее пальцы невольно касались шеи, поправляя прядь волос, его