Он замер, его взгляд стал остекленевшим, устремленным в прошлое.

— Дядя остолбенел. Он увидел не племянника. Он увидел чудовище. Оскал. Смерть, смотрящую на него из моих глаз.

Внезапно Дамьен резко дернулся назад.

— Он не колебался. Рванулся к двери, вылетел… хлопнул так, что задрожали стены.

Дамьен прислушался, словно и сейчас слыша затихшее тяжелое дыхание за той дверью. Он медленно повернулся к Элиане, и в его глазах горел тот самый голодный огонь.

— Адриан… поднял голову. Мы поняли. Кровь курицы была бледной пародией. Настоящая жизнь манила за дверью. Мы рычали, — он издал низкий, гортанный звук, — скребли когтями по полу, как голодные псы на привязи, чувствуя, как тьма за окном сгущается, становясь нашим царством.

Дамьен выпрямился.

— Как только последний луч солнца скрылся за горизонтом, погрузив остров в густую, бархатную тьму, мы выпрыгнули из хижины, словно пружины. Холодный ночной воздух обжег легкие, но не болью – свежестью, свободой. Мы двигались не шагом – скользили тенью, сливаясь с мраком, чувствуя каждую травинку, каждый камень под ногами, слыша биение сердец за стенами ближайших хижин. Соседи. Старик Майло с внучкой. Их запах – теплый, сонный, человеческий – манил сильнее любых духов.

Он сделал резкий, разрывающий жест.

— Охота была молниеносной. Не было мысли. Только ярость и жажда. Дверь… разлетелась. Вскрик. Запах страха… опьяняющий.

Дамьен закрыл глаза, его лицо исказилось смесью экстаза и муки.

— Когда клыки вонзились… первый глоток… Это быОхота была… молниеносной. Не было мысли, сомнения. Только звериная ярость и всепоглощающая жажда. Дверь, запертая на щеколду, разлетелась под нашим напором, как щепки. Внутри – вскрик ужаса, запах страха, такой опьяняющий. Ощущение… Когда клыки вонзились в теплую, пульсирующую шею старика… Когда первый глоток горячей, густой, настоящей человеческой крови хлынул в горло… Это было не сравнить с курицей. Это был взрыв. Поток чистой, неистовой силы, затопляющий каждую клетку, смывающий остатки слабости, боли, человеческих воспоминаний. Экстаз. Мгновенное, вселенское насыщение. Мы пили жадно, дико, пока тело не стало холодным и легким, как пустая скорлупа. Потом – девочка. Ее кровь была слаще, нежнее. Мы обескровили их досуха, оставив лишь бледные, пустые оболочки в лужах темной, липкой жидкости. Сила гудела в нас, неземная, опьяняющая. Мы были богами ночи. Бессмертными. Непобедимыми.

На следующий день по поселению поползли слухи. Шепот. Перекрестные взгляды, полные суеверного ужаса. «Дикие звери!» – говорили одни, крестясь. «Слышал? Целую семью Майло вырезали! Горла перегрызли, кровь всю выпили!» «Не иначе волки с гор!» – вторили другие, но в голосе звучало сомнение. Какие волки так убивают? Какие звери пьют кровь до капли и не трогают мяса? «Дикие звери!» — он горько усмехнулся. — Но мы не были волками. Мы были чумой. Ночь за ночью. Дом за домом. Страх сгущался… а слухи о зверях стали нашей маской.

Он остановился, его спина напряглась.

— Когда поселение опустело, оставив после себя лишь ветер, воющий в пустых окнах, да запах страха и смерти, вплетенный в дерево стен, пришла Айса. Она стояла на пороге нашей хижины – теперь царства вампиров – не прежней тщедушной ведуньей, а существом, наполненным леденящей решимостью. Ее глаза, всегда острые, теперь светились холодным, нечеловеческим блеском – отражением ужаса и знания, которое не дано смертным.

— «Довольно!» – ее голос резал тишину, как лезвие. «Смотрите вокруг!» Она махнула рукой в сторону мертвого поселка. «То, что вы натворили! Вы – буря! Пожар, пожирающий все на пути!» Она вгляделась в нас, в наши глаза, насквозь пропитанные властью и кровью. «Вы должны научиться контролю, звери! Или вы уничтожите не кучку рыбаков, а весь род человеческий! Леса, города, царства – все превратится в выжженную пустыню под вашими клыками!»

Она сделала шаг внутрь. Воздух вокруг нее вибрировал от древней силы.

— «Боги прогневаны!» – прошипела она, и в голосе ее звучал гнев самих стихий. «Это мир людей! Их солнца, их хлеба, их короткой, яростной жизни! Не чудовищ из ночных кошмаров!» Она сжала кулаки. «Но вы уже здесь. И язва ваша расползается. Значит… нужен страж. Хранитель Границы. Между вашей жаждой… и их жизнью.»

Он обернулся, и его взгляд стал тяжелым, полным древней усталости.

— Она предложила… Обмен Кровью. Ритуал.

Дамьен медленно поднес свое запястье к губам, не касаясь их, в гипнотическом жесте.

— Она предложила свою шею мне, ее взгляд был не приглашением, а вызовом, приговором, долгом. «Пей! И прими бремя!» И впилась в мое запястье. Ее плоть содрогнулась… Ведунья пала. Родилась Хранительница. Стражница Баланса. Ее сила была иной – не первородной яростью, а несгибаемой волей и знанием, чтобы держать нас в узде, быть нашей совестью и нашей тюремщицей одновременно.

Его голос смягчился, в нем появились ноты боли.

— Дядя… Мы не могли его бросить. Он видел все. Его обращение было тихим. Просто… кровь брата. Адриана. Горький глоток бессмертия. Дядя не рычал от экстаза, как мы. Он зарыдал. Тихими, надломленными рыданиями существа, потерявшего солнце навсегда. Его сила была огромна, первобытна, но отягощена вечной скорбью. Он стал Нареченным Отцом – якорем, связью с тем, что мы когда-то были.

Он широко раскинул руки, будто охватывая невидимый горизонт.

— И вот, однажды под покровом самой черной ночи… Лодка, ветхая, пропахшая солью и рыбой, тихо отвалила от берега пустого, вымершего острова. На борту – четверо уже не людей: два Первородных Вампира, древние как сама тьма в пещере, их души пропитаны кровью и властью; Дядя Маэлколм - Нареченный Отец, грузный силуэт, отягощенный вечной тоской, но непоколебимо верный; и Хранительница Баланса, Айса, стоящая на носу, ее взгляд устремлен в грядущие века, холодный и неумолимый, как закон смерти.

Дамьен посмотрел на бледную Элиану.

— Мы учились. Век за веком. Учились пить, не убивая. Находить «доноров», оставлять их живыми, но ослабленными. Это было мучительно. Как держать в руках пламя и не обжечься. Искушение сорваться, погрузиться в теплую пучину смерти, было постоянным спутником. Айса напоминала о Балансе. Дядя – о цене бессмертия.

Его жест стал плавным, властным, рисующим в воздухе дворцы и состояния.

— Мы строили. Сначала убежища в горах. Потом – целые города. Мы вплетались в паутину человеческого мира. Становились купцами, банкирами, советниками в тени тронов. Богатства текли рекой. Золото, земли, власть – все было игрушками в наших вечных руках.

Но затем его плечи опустились под тяжестью незримого груза.

— Одиночество… Оно грызло. Мы смотрели на их короткие