– Что ты видела?! – Дамьен схватил ее за плечи. Его прикосновение было как удар мороза, но она даже не вздрогнула, погруженная в кошмар. – Говори!

Айса выпрямилась, ее глаза сфокусировались на нем с жуткой ясностью. Голос окреп, став металлическим, звенящим, как удар меча о камень.

– Обмен! Ритуал! Ее кровь – ключ! Вытягивает из тебя вечность, опустошает сосуд бесконечности! Твоя кровь – яд! Вытягивает из нее жизнь, иссушает родник! Круг замкнут! Обмен... на уничтожение!

– Черт!

Проклятие Дамьена разбило хрупкую тишину леса. Птицы взметнулись в небо с криками ужаса.

– Ты хотел вечности с ней? Хотел ее обратить? – шипела Айса, ее светящиеся линии пульсировали в такт его ярости.

– Да! – Его ответ был рыком. – Она обещала подумать!

– Не надо было искать! – Айса вскинула руки, и тени от ветвей сложились в гигантский череп над ней на миг. – Узнал любовь? Теперь можешь потерять ее. В ЛЮБУЮ МИНУТУ! Игра начата! Колесо завертелось!

– Я буду осторожен! – Дамьен отпрянул, его аура сгустилась вокруг него видимой черной дрожью. – Не допущу этого ритуала! Никогда!

– Тогда она состарится! – Айса захохотала, и этот звук был страшнее плача. – Сморщится! Поседеет! Истлеет! Как лист осенний! Как ВСЕ смертные!

УДАР! Кулак Дамьена взорвал ствол ближайшего эвкалипта. Древесина взвыла, как живая, раскололась вдоль, из трещины брызнула черная, густая смола, пахнущая кровью и прахом веков. Дерево закачалось, угрожая падением.

– Адриан! – выдохнул Дамьен, отряхивая руку от смолы, его глаза метнулись в темноту леса, ища несуществующего врага. – Если ее обратит Адриан...

Айса закатила глаза, ее смех стих, сменившись ледяным презрением:

– Найди его сначала! Двести лет – ни духу, ни слуху! Призрак! Дым! Пока я не вижу нити их судеб!

Признание вырвалось как стон.

– Но можно попробовать... – Голос Дамьена стал тише, опаснее. Последняя соломинка.

Айса замолчала. Ее светящиеся линии померкли. Она взглянула куда-то вглубь веков, за пределы видимого. Когда она заговорила снова, ее голос был пустым, как эхо в склепе:

— Можно... — Айса медленно покачала головой, и ветви деревьев заскрипели в унисон. — Но результат... неизвестен. Тьма или свет? Жизнь или смерть? Игра в кости с Самими Безднами...

Дамьен резко развернулся, не удостоив ведунью даже кивка на прощание. Его тень взметнулась за спиной, как крыло разгневанной вороны, когда он шагнул в ночь. Дверь хижины захлопнулась с глухим стуком, будто сама судьба отрезала ему путь назад.

Мариус ждал у автомобиля, опершись о дверцу. Его пальцы нервно барабанили по крыше. Он видел, как тень от пророчества легла на лицо хозяина — скулы заострились, губы сжались в тонкую ниточку. «Что сказала Айса?» — вопрос горел на языке, но он не решался спросить. Не сейчас, когда его взгляд был острее серебряного кинжала, а в воздухе вокруг витал запах грозы перед бурей.

Дорога домой превратилась в пытку. Мариус вцепился в руль, стараясь не смотреть в зеркало, где в отражении Дамьен напоминал статую из черного мрамора — холодную и непроницаемую. Только дрожь тени на его лице выдавала внутреннюю бурю.

— Быстрее, — голос хозяина прозвучал как удар хлыста.

Машина рванула вперед. Фары резали тьму, выхватывая из мрака придорожные кривые сосны. Мариус чувствовал каждый вздох за своей спиной. Каждое движение, когда Дамьен сжимал подлокотник, словно пытаясь раздавить в нем пророчество Айсы: "Кровь пролита... Обмен... Состарится и умрет..."

Машина врезалась в подъездную аллею, подбрасывая на ухабах. Она еще не остановилась, когда задняя дверь распахнулась, и Дамьен исчез в ночи, словно его и не было.

Только гравий хрустнул под каблуками.

Только луна дрогнула в луже.

И Мариус остался сидеть, сжимая руль, с одной мыслью: "Что она ему сообщила?"

Дамьен, не пошел сразу к Элиане, он прошел в свой кабинет. Вокруг тяжелая давящая тишина и только треск камина – того самого, что он разжигал для нее, для земного уюта. Теперь его пламя казалось насмешкой.

Он прошел к массивному столу, его движения были резкими. Пальцы, холодные и нечувствительные, нашли скрытый защелкой ящик. Открыл. Вынул тяжелый кожаный фолиант – свой дневник. Тот самый, где несколько ночей назад он изливал муки золотой клетки.

Он швырнул его на стол, раскрыв на чистой странице. Хрустальная чернильница. Гусиное перо. Его рука не дрожала, когда он обмакнул острие в черную, как его вечная ночь, жидкость. Перо скрипело по пергаменту, выписывая буквы с нажимом, рвущим страницу:

"Наша любовь обречена.

Три слова. Исчерпывающе. Как приговор. Айса права во всем. Ритуал обращения – игра в кости со Смертью и Вечностью, где ставка – ее душа. Ее свет может погаснуть навсегда в муках трансформации. Отказ? Тогда я обречен наблюдать, как время, этот жалкий песок в ее песочных часах, утекает. Как морщинки тронут ее кожу. Как огонь в ее глазах померкнет. Как ее тело, такое теплое и живое сейчас, станет холодной землей.

Адриан? Призрак. Мираж. 200 лет тишины. Даже Айса не видит нити. Искать его – все равно, что ловить ветер в пустыне. Безумие отчаяния.

Я нашел ее. Расколол лед веков. Узнал вкус солнца на ее коже. И теперь... теперь я должен смириться, что это солнце неизбежно закатится. Я, Первородный, повелитель теней, бессилен перед временем. Бессилен перед ее смертностью.

Обречена. Да. Но не ее любовь. Моя. Моя вечность теперь – это вечность ожидания конца ее начала. Вечность осознания, что я украл у нее обычную жизнь, обычную смерть, заперев в этой позолоченной тюрьме ради своих эгоистичных чувств. Ради тепла, которого я не достоин.

Что я могу дать ей теперь? Только выбор. Только свободу. Даже если эта свобода будет означать ее уход... или мой.

Он швырнул перо. Чернильная капля брызнула на страницу, как кровавая слеза. Закрыл дневник с таким грохотом, что задрожали стекла в окнах. Прижал ладони к лицу, вдыхая запах кожи и чернил, пытаясь заглушить запах ее – теплый, живой, обреченный. Гнев, отчаяние, бессилие – все смешалось в ледяной ком в груди. Обречена.

Тишина кабинета давила. Только часы отсчитывали секунды ее жизни. Он поднял голову. Золотые глаза, лишенные привычного огня, были пусты. Пора. Пора встретить свой приговор.

Он вышел в коридор. Шел медленно, шаги глухие по ковру. Дверь в библиотеку была приоткрыта. Свет камина вырывался щелью, манил теплом, которое он уже не мог принять.

Она спала. Сидя в глубоком кресле у огня, книжка сползла с колен на персидский