Сидней. Я покажу тебе места, которых нет в путеводителях. Где начиналась история этой земли. Где закладывали первые камни Оперы, когда это был лишь безумный проект на бумаге. Где пахло эвкалиптом и морем, а не выхлопами. Я знаю его, как свои пять пальцев. Обещаю. Скоро.

Слово «скоро» прозвучало как заклинание, хрупкое и полное неизвестности. Он сам не знал его сроков. Неделя? Месяц? Но он вложил в него всю свою волю, всю надежду, на которую был способен.

Элиана посмотрела в его золотые глаза, увидела там искреннюю заботу, сожаление и твердое обещание. Тень отступила не полностью, но уступила место смутному утешению и робкому доверию.

– Правда? – она прошептала, и в ее глазах засветилась искорка надежды. – Ты покажешь мне настоящий Сидней?

– Клянусь, – он протянул руку через стол, и она вложила в его холодную ладонь свою теплую. Он сжал ее осторожно. – Скоро.

Он встал, обошел столик, помог ей подняться, обнял. Она прижалась к нему, ища утешения в его прохладе, в его силе. Он гладил ее волосы, целовал макушку, шептал что-то успокаивающее о том, что все наладится. Но его взгляд, скользнувший поверх ее головы к высоким, неприступным стенам сада, был полон ледяной тревоги и предчувствия грядущей бури. Скоро. Он не знал, что это «скоро» обернется не долгожданной прогулкой, а схваткой, где ставкой будет ее жизнь. Часы их хрупкого мира в золотой клетке тикали неумолимо.

Тревога, застывшая утром в его глазах при взгляде на садовые стены, никуда не делась. Она лишь сгустилась за долгий день, превратившись в тяжелое, ледяное предчувствие, которое не отпускало его ни на миг.

Когда ночь окутала поместье плотным бархатным покрывалом, Дамьен сидел в тишине кабинета. Лишь мерный треск поленьев в огромном камине нарушал покой. Он был погружен в толстый кожаный фолиант с пожелтевшими страницами. Перед ним стояла чернильница из горного хрусталя, а в его длинных, холодных пальцах замерло гусиное перо с набрякшим чернильным острием. Он писал. Не отчеты, не приказы кланам, а что-то гораздо более личное, более уязвимое – свой дневник.

Огонь в камине был ему не нужен для тепла, лишь как живой фон, напоминание о ее присутствии в особняке, о ее любви к этому земному учтиву, к треску пламени. Свет огня дрожал на страницах, выхватывая из полумрака кабинета строки, написанные изящным, старинным почерком:

«…Седьмая ночь после Полнолуния. Воздух в особняке тяжел от тишины, но мои мысли громче любого шторма. Она спит сейчас. Ее дыхание – единственный звук, который имеет значение в этой вечной ночи. И все же, покой мой призрачен. Как тень, что цепляется за стену.

Каждая минута ее заточения за этими стенами – нож в мою совесть. Сегодня утром в саду… ее глаза. Тоска в них была живой, осязаемой вещью. Она хочет города, солнца, жизни. А я могу дать ей лишь тени и охраняемую иллюзию свободы. 'Скоро', – сказал я. Глупая, жестокая ложь надежды. Какое 'скоро' может быть в моем мире? 'Скоро' – это когда Мариус доложит о новой угрозе? 'Скоро' – это когда кланы почуют ее свет?

Я построил этот город на костях и амбициях. Я видел, как каторжники превращали болото в улицы, как безумные архитекторы чертили планы Оперы на салфетках. Я помню запах эвкалипта, вытесненный бензином. Все это – мое творение, моя власть. И все это – тюрьма для нее. Железная ирония.

Как объяснить ей опасность? Как сказать, что за этими стенами не просто 'бизнес-противники', а существа древнее этих камней, для которых ее свет – как маяк в кромешной тьме? Для которых она – не человек, а ключ к моему уничтожению? Она видит мою силу, но не видит оков. Оков вековой вражды, зависти, жажды власти, что сковывают меня крепче цепей.

Я пишу эти строки, и чернила кажутся мне кровью – моей и ее. Кровью невинности, которую я не в силах защитить должным образом. Держать ее здесь – мука. Выпустить – смерть. Ловушка без выхода, сплетенная моими же руками за столетия существования.

Обещание 'скоро' висит в воздухе, как проклятие. Я чувствую, как время сжимается. Как песок утекает сквозь пальцы. Как долго продлится этот хрупкий мир? Как долго ее свет сможет гореть в этой золотой клетке, прежде чем погаснет от тоски… или будет погашен извне?

Она спит. А я бодрствую. Вечный страж у врат собственного ада. Господи, если ты есть… или Темные Силы, которым я служил… дайте мне мудрости. Или дайте силы отпустить ее, пока не поздно. Но я знаю – я не смогу. Я слишком эгоистичен. Ее свет – единственное, что согревает мою вечную зиму. Даже если это тепло убьет нас обоих…»

Дамьен отложил перо. Чернильная капля упала на пергамент, расплываясь темным пятном, похожим на слезу или кровь. Он закрыл дневник, тяжелую кожаную обложку, хранившую его самые сокровенные муки.

Золотые глаза поднялись к окну, за которым царила непроглядная ночь – его стихия, его царство, его тюрьма. Треск огня в камине теперь звучал как отсчет времени – времени, которого катастрофически не хватало.

Он положил ладонь на закрытый дневник, словно пытаясь удержать внутри всю боль, весь страх, всю любовь, что не находила выхода.

Дверь отворилась беззвучно. Он почувствовал ее приближение раньше, чем услышал – волной тепла, жизни, ее неповторимого аромата, смешанного сегодня с чем-то новым, пьянящим. Он поднял глаза.

Элиана стояла в проеме, прижавшись спиной к тяжелому дереву, как застигнутая врасплох лань. На ней было… соблазнение, воплощенное в кружевах и шелке. Изысканный пеньюар цвета сливок, полупрозрачный, оттеняющий загар ее кожи, струился с плеч. Под ним угадывались тонкие бретельки и чашечки лифчика, такие же ажурные, и крошечные трусики. Ее волосы были слегка растрепаны, глаза – огромные, янтарные, горели смесью стыдливости и дерзкого вызова.

– Что случилось? – спросил он, голос чуть хрипловат от внезапного наплыва желания. Она редко заходила к нему в кабинет, и никогда – вот так.

– Ничего, – прошептала она, отталкиваясь от двери и делая шаг вперед, в ореол света от камина. Кружева колыхались, обрисовывая каждый изгиб. – Просто… не хотела, чтобы меня кто-то из слуг увидел, — она улыбнулась, лукаво и смущенно. – Сегодня доставили… Нетерпелось тебе показать.

Она подошла, и запах ее – теплый, сладкий, с нотками дорогого мыла и чистого женского возбуждения – ударил в голову, как молот. Он не сопротивлялся, когда она легким движением устроилась у него на коленях, спиной к