столу, лицом к нему. Ее вес, ее тепло, ее близость парализовали мысли. Руки его сами обвили ее талию, пальцы впились в шелк пеньюара, ощущая под ним горячую кожу.

– Красиво? – прошептала она, касаясь губами его виска. Ее дыхание обожгло.

Ответом стал не звук, а действие. Его губы нашли ее губы – не нежно, а с голодом, накопившимся за века. Его руки скользнули под пеньюар, срывая хрупкие преграды кружева. Она ответила с такой же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, издавая тихие, задыхающиеся стоны. Кресло стало тесным, их движения – неистовыми, почти яростными.

С рычанием, больше похожим на звериный, он поднял ее на руки – легко, как всегда – и перенес к камину, на роскошную медвежью шкуру, расстеленную перед огнем.

Шелк и кружево белья бессильно сползли с ее тела, оставив ее обнаженной в золотистом свете пламени. Он сбросил с себя рубашку, не отрывая от нее глаз. Ее тело было совершенством, но сегодня оно сводило с ума не только красотой, а дикой, откровенной страстью, которая исходила от нее волнами. Этот запах… запах ее возбуждения, ее готовности… был сильнее любого зова крови.

Он покрывал ее тело поцелуями, жадными, исследующими. Его губы скользили по шее, ключицам, груди. Он чувствовал, как бешено бьется ее сердце, как горяча кожа. Его сознание сужалось до нее, до этого огня.

Он взял ее запястье, прижал губы к тонкой, нежной коже. Чувствовал пульс – быстрый, живой, громкий в его восприятии. Видел синеву вены под прозрачной кожей. Слышал зов крови – горячей, яркой, ее крови.

И древняя сущность, сдерживаемая веками дисциплины и недавними клятвами, дрогнула. Голод, вечный и первобытный, слился с неконтролируемой страстью к ней. Он не думал. Он впился.

Острые клыки, скрытые до сих пор, легко пронзили кожу. Сладко-металлический вкус ее крови хлынул ему в рот, опьяняя сильнее самого древнего вина. Это был не глоток – это было падение в бездну.

Элиана вскрикнула – не от боли (он был нежен даже в этом), а от шока. Ее глаза, полные страсти секунду назад, расширились до предела, отражая прыгающие тени пламени и… его. Его лицо, искаженное наслаждением и древним голодом, его золотые глаза, горящие нечеловеческим огнем, его губы, прижатые к ее запястью, и алые капли ее крови, стекающие по его подбородку.

Он отпрянул, как от удара током. Клыки были обнажены, на губах ее кровь. Века сдержанности, осторожности, построения иллюзий – все рухнуло в одно мгновение. Он смотрел на нее, и в его взгляде был чистый, немыслимый ужас. Ужас перед тем, что он наделал. Ужас перед тем, что она видит. Ужас потерять ее навсегда.

– Я… – он попытался что-то сказать, но голос предательски сорвался. Надо было отшутиться, соврать, замять… а он вывалил свою чудовищную сущность вот так, грубо, неожиданно.

В ее голове бушевала не буря – торнадо. Странности. Все эти странности! Его неестественная бледность, холодная кожа. Сила, граничащая с невероятным. Отсутствие аппетита. Вечная бодрость ночью. Запертая жизнь в особняке. Загадочность. Ее собственная мечтательная душа уже рисовала картины: он – таинственный незнакомец, супергерой из теней… или монстр. Или вампир. Сны, где он был и ангелом, и демоном, и существом ночи…

Если это не сон… то это… правда.

Она смотрела на него – на его испуганные, золотые глаза, на клыки, на ее кровь на его губах. Страх пронзил ее холодом, заставив дрожать. Но вместе со страхом пришло… озарение. Вдруг все встало на свои места. Его богатство, накопленное за века. Его нечеловеческая сила и скорость. Его отсутствие потребности в пище и сне. Его страх солнца… для садовника Питера.

Это не может быть правдой… Но это правда.

Мысль была чудовищной. Нелепой. Из области фантастики. Но она знала. В глубине души она знала всегда. И пока она смотрела на него – на это прекрасное, древнее, испуганное чудовище, которое любило ее с такой нежностью и страстью – ее сердце сжалось не только от страха, но и от… чего-то еще.

«Пусть хоть дьявол. Я люблю его.»

Жизнь без него была уже немыслима. Пугающей была не его сущность, а мысль его потерять. Капля ее крови медленно сползла по его подбородку, сверкая в свете камина. Клыки все еще слегка давили на его нижнюю губу. В этом страшном, древнем облике, освещенном адским светом пламени, было что-то… необъяснимо притягательное. Первобытное. Возбуждающее. Дикий вихрь эмоций – шок, страх, осознание, любовь, желание – смешался в ней в один пылающий шар.

Дамьен замер, ожидая крика, бегства, отвращения. Он видел в ее глазах страх, видел понимание. Он готовился к концу своего короткого рая.

Но вместо крика… Элиана двинулась. Не назад. Вперед.

Она резко поднялась на колени. Ее глаза все еще были огромны от страха, но в них горел иной огонь. Она не отводила взгляда от его клыков, от крови. Потом ее руки обвили его шею, пальцы вцепились в волосы. Она притянула его лицо к своему, не обращая внимания на кровь, и поцеловала. Глубоко, страстно, безумно. Ее язык коснулся его губ, его клыков – смелый, принимающий, почти вызов.

Для Дамьена мир взорвался. Страх растворился в шквале невероятного облегчения и всепоглощающей страсти, в тысячу раз сильнее прежней. Она узнала. И она не убежала. Она приняла.

С рычанием, в котором смешались восторг, благодарность и дикий голод – уже не только крови, но и ее самой – он ответил на поцелуй, обхватив ее бедра и прижав к себе.

Они рухнули обратно на шкуру, как два существа, сбросившие последние цепи лжи. Страсть была яростной, животной, освобожденной. Он больше не сдерживал свою силу, свою скорость, но направлял их только на ее наслаждение. Она отвечала ему с такой же дикой отдачей, ее стоны смешивались с его рыками, тело извивалось под ним, принимая его целиком, без остатка.

Они закончили взрывом, который сотряс их обоих до самого основания. Лежали перед угасающим камином, обнаженные, тяжело дыша, покрытые испариной. Тишину нарушал лишь треск угольков и их учащенное дыхание. Воздух был густым от запахов – дыма, кожи, секса, и сладковато-металлического оттенка крови, уже почти угасшего.

Элиана лежала на боку, прижавшись спиной к прохладной груди Дамьена. Его рука обвивала ее талию, а их пальцы – ее теплые, живые, и его холодные, вечные – сплелись. Он медленно, с бесконечной нежностью, перебирал ее пальцы, как будто изучая каждую линию, каждый ноготь, каждую крошечную веснушку на смуглой коже.

Тишина была не пустой,