кровь сбитые ступни. Ещё был голос Доры и её настойчивые, даже бесцеремонные руки, трущие её кожу жёсткой мочалкой, смывающие грязь с плеч и спины.

– Сейчас станет лучше, – говорила Дора, делая воду горячее, почти невыносимо горячее. – Сейчас тебя отпустит, Ю.

Не отпустило. Наверняка, не отпустило, потому что воспоминания по-прежнему оставались обрывочными. Следующее, которое выплыло со дна памяти, было почти приятным. Пушистый халат на плечах и горячая чашка с крепчайшим кофе. А ей хотелось чего-то покрепче кофеина. Уже тогда хотелось.

– Пей, сейчас станет легче.

И снова не стало. Кажется, ей становилось только хуже. С каждым глотком, с каждой прожитой секундой. Она должна была что-то сделать, но не понимала, что и именно, и от этого впадала в ярость.

Следующее воспоминание окрасило её руки кровью. Кровь сочилась из глубоких царапин. Кто их сделал? Неужели, она сама?

А ещё она кричала, молотила кулаками в запертую дверь карцера, умоляла выпустить её, умоляла выслушать. Вот только, что она хотела сказать?..

Наверное, что-то очень важное, если ради этого стоило крушить всё вокруг, бросаться с кулаками сначала на Дору, а потом и на деда.

– Ты вернулась в Дом через шесть дней после исчезновения, – заговорила, наконец, Дора. – Мы уже почти потеряли надежду, но ты вернулась. Помнишь?

Ю не помнила.

– Это была ночь. Первая ночь, которую я провела в Доме, а не в лесу с поисковой бригадой, – продолжила Дора задумчиво. – Мне кажется, я тогда так устала, что не чувствовала вообще ничего, но твоё появление я почувствовала даже во сне. Ты стояла за окном, Ю. Совершенно голая, вся в крови и земле, дрожащая и отказывающаяся отвечать на вопросы. Я пыталась понять, знаешь ли ты, где Василёк, но ты начинала кричать, стоило мне только произнести его имя. Ты была не в себе.

– Я была не в себе, – эхом повторила Ю.

– Тебя что-то сломало…

Её сломало не что-то, её сломала смерть Василька. Он ведь умер? Умер у неё на руках? По-другому же никак? Зачем питать несбыточные надежды!

– Ты вела себя очень неспокойно, всё время кричала, всё время куда-то рвалась. Я боялась, что ты можешь себе навредить.

– И именно поэтому вы посадили меня на цепь? Как бешеную собаку?

– Это была вынужденная мера. Мы не хотели.

– Ну, конечно, вы не хотели! Как же могло обойтись без моего любимого дедушки! Цепь, наверное, тоже он принес?

– Только ошейник. – Дора покачала головой. – Он сказал, что это должно помочь.

– Не помогло! – Ю сорвалась на крик. – Как такое вообще может помочь?!

– Помогло, – сказала Дора твёрдо. – Если ты сейчас живешь нормальной жизнью, значит, помогло.

– Нормальной жизнью? – Ю расхохоталась. – Мою жизнь очень сложно назвать нормальной, Доротея Аркадьевна.

– Но ты жива. – Смутить Дору истерикой было нереально. Если уж семь лет назад она не дрогнула, то сейчас и подавно. – И ты в ясном уме.

– Я не в ясном уме. У меня провалы в памяти и куча проблем. – Ю больше не кричала, говорила так же тихо и так же мягко, как Дора.

Ей хотелось верить, что сказанное Дорой – правда. Что и цепь, и ошейник были для её блага, что она была опасна для самой себя. Но не получалось. Разве такими, как она, не должны заниматься психиатры?

Наверное, она сказала это в слух, потому что Дора ответила:

– Твой дед был против. Он сказал, что ты должна справиться сама, а от лекарств тебе может стать только хуже. Что нужно время.

Дора говорила, не глядя на Ю, словно, разговаривала сама с собой. Или со своей совестью.

– И тебе стало лучше. Ты успокоилась, затихла.

Не успокоилась и не затихла, а затаилась! Ю теперь очень хорошо помнила то своё состояние напряженного ожидания. Не ожидания даже, а выжидания. Она выжидала удобный случай. И удобный случай подвернулся.

Обычно еду ей приносила повариха тетя Глаша. Не слишком умная, но добрая и жалостливая. У тети Глаши всегда можно было выпросить что-нибудь вкусненькое, сверх положенного меню. За это её любили все приютские. Наверное, за это её и держала при себе строгая Дора – за доброту и любовь к чужим детям. Собственный ребенок у тети Глаши тоже был. Не слишком умный и не особо добрый, но сильный. Звали его отчего-то вычурным именем Генри, и числился он в доме подсобным рабочим.

Наверное, в тот вечер у тети Глаши было слишком много работы, потому что еду Ю принес Генри. Это было злостное нарушение распоряжений Доры, но Ю, наконец, дождалась своего шанса.

Генри рассматривал её цепь и её саму с удивлением и любопытством. Жалости в его бледных, почти лишенных цвета глазах не было, зато был интерес. Почти животный интерес. Кажется, именно тогда Ю в первый раз и обнаружила в себе весьма полезный дар охмурять мужиков. Не всех, разумеется, а самых податливых. Генри оказался очень податливым. Глупо и счастливо улыбаясь, он сбегал на кухню, вернулся с овощным ножиком, с которым в порыве страсти сунулся к горлу Ю. Ножик Ю у Генри отобрала, а самого его отослала, но велела не исчезать, а явиться к карцеру ближе к полуночи.

На то, чтобы разрезать ошейник, Ю понадобилось несколько часов. Кожу на своей шее она тоже искромсала в кровь. Когда в замке карцера повернулся ключ, она как раз наматывала на шею вафельное полотенце на манер шарфа. Генри смотрел на неё стеклянными глазами, в которых время от времени проскальзывал лучик острой влюбленности. Именно он добыл Ю ключ от кабинета Доры и принёс подходящую одежду. Остальное было делом техники. Ю велела Генри ждать её у чёрного хода, вскрыла сейф, забрала деньги и выбралась из Дома не через чёрный ход, а через то самое окошко в постирочной. На этом всё.

– Тебе тогда кто-то помог? – спросила Дора.

– Кто-то помог. – Ю кивнула. Сдавать Генри, где бы он сейчас не находился, она не собиралась. В конце концов именно ему она была обязана своей свободой.

– Мы так и подумали. – Дора удовлетворенно кивнула, закурила следующую сигарету, тем самым давая понять, что разговор ещё не закончен. Юлия, я должна спросить. – Она глубоко затянулась, а в её хриплом голосе послышалась несвойственная ей растерянность. Ю затаилась. – Ты знаешь, где Василёк?

Ответить Ю не успела, потому что Дора тут же продолжила:

– Я не спрашиваю, что с ним стало, Юлия. Я спрашиваю, где найти его тело.

В этом было что-то странное. Странное, пугающее и обидное одновременно. Словно бы Дора хотела в чём-то её обвинить. Хотела, но не решалась. И