всегда. Не важно. Детёныш есть детёныш семьи. Не детёныш отца.

Падре Диего, слушавший всё это с нарастающим ужасом, перекрестился.

— Это грех, — прошептал он. — Блуд. Содом и Гоморра.

Сайра не поняла слов, но уловила тон. Её уши дёрнулись назад, потом снова развернулись вперёд.

— Не плохо, — сказала она мягко. — Другое. Не плохо. — Она помолчала, подбирая слова. — Ваша семья... один мужчина, одна женщина. Что если мужчина умирает? Женщина одна. Дети одни. Кто заботится?

Колумб открыл рот — и закрыл. Он видел такое. Вдовы с детьми, просящие милостыню на паперти. Сироты в монастырских приютах.

— Наша семья, — продолжала Сайра, — много взрослых. Пять, семь. Десять иногда. Если один умирает или уходит — остальные заботятся. Детёныш никогда не остаётся один. Никогда. — Её хвост качнулся с уверенностью. — Это... garn-shteng. Закон семьи.

— Но без отца... — начал падре Диего.

— У детёныша много отцов, — перебила Сайра. — Все взрослые самцы семьи — отцы. Все учат, все защищают, все любят. Не один — много. — Она посмотрела на священника. — Это лучше, чем один. Один может уйти. Один может умереть. Один может быть плохой. Много — надёжно.

Колумб молчал. Он думал о своём отце — ткаче из Генуи, который редко бывал дома и ещё реже интересовался детьми. О матерях-одиночках в портовых городах. О детях, выросших на улице.

— А если... — он замялся, — если взрослые в семье ссорятся?

— Ссорятся, — кивнула Сайра. — Всегда ссорятся. Но детёныши — общие. Ссора между взрослыми — их дело. Детёныши — дело всех. Это... — она поискала слово, — ...отдельно. Можно злиться на сестру. Нельзя не заботиться о её детёныше. Нельзя.

— А если кто-то всё же не заботится? — спросил Хуан.

Сайра посмотрела на него так, словно он спросил, что делать, если солнце завтра не взойдёт.

— Так не бывает, — сказала она просто. — Это... невозможно. Как не дышать. — Она помолчала. — Детёныши — будущее. Все детёныши. Не мой детёныш, не твой детёныш — наш детёныш. Все наши.

Купленный календарь оказался неожиданно знакомым.

— Двенадцать месяцев, — объяснила Сайра, показывая на расчерченный лист. — Тридцать дней в месяце.

Колумб поднял голову на нее.

— Двенадцать месяцев? Тридцать дней? Это почти как у нас.

— Да? — Сайра выглядела заинтересованной. — Логично. Солнце и луна такие же. Одно солнце, одна луна. Календарь похожий, вероятно.

— А неделя?

— Пять дней. — Она пожала плечами. — День охоты, День работы, День собраний, День отдыха, День семьи.

— У нас семь, — сказал Колумб. — А какой сейчас год?

— Сайра задумалась. — Ken-targrosh, rai-grosh, ken-doghen, derath.

Колумб непонимающе смотрел на неё.

— Это... числа?

— Да. — Сайра нахмурилась, что-то соображая. — Мы считаем в дюжинах. Вы в десятках, да?

Она взяла салфетку и карандаш, и начала что-то начала писать. Колумб смотрел, как она выводит незнакомые символы, потом считает — когтем большого пальца касаясь фаланг на остальных четырёх. Три фаланги на каждом пальце, четыре пальца — двенадцать.

— Targrosh это двенадцать-двенадцать-двенадцать. Тысяча семьсот двадцать восемь.

Ещё минута вычислений. Сайра хмурилась, зачёркивала, писала снова.

— Восемь тысяч девятьсот девяносто восемь, — наконец сказала она, показывая результат.

Колумб уставился на число.

— Восемь тысяч?

— Да. От создания календаря. — Сайра наклонила голову. — Какой год у вас?

— Тысяча четыреста девяносто два, — прошептал Колумб. — От Рождества Христова.

Сайра пересчитала что-то в уме.

— Наш календарь на семь с чем то тысяч лет старше получается. — Она помолчала. — Любопытно.

Колумб молча смотрел на цифры. Семь с половиной тысяч лет. Эта цивилизация вела счёт времени, когда предки европейцев ещё не знали письменности. Когда пирамиды ещё не были построены.

— А... какие у вас праздники? — спросил он наконец, пытаясь отвлечься от головокружения.

— Khlenshara! — Сайра просияла. — Главный праздник. Пять или шесть дней, весной, в начале года.

— Что празднуете?

— Khlensh! — Сайра сказала это совершенно спокойно, без тени смущения. — Время, когда самки — она показала на себя, — когда мы можем... способны для... — она поискала слово, — ...для зачатия. Для делания детёнышей.

Колумб поперхнулся бульоном.

Вы празднуете это?

— Разумеется! — Сайра кивнула с энтузиазмом. — Самки в эструсе, почти все вместе, одновременно. Весь город! Семьи смешиваются, самцы соревнуются, самки находят новых самцов... — Её хвост радостно вилял. — Очень весело! Много музыки, много еды, много любви. Шесть дней свободы!

Падре Диего, слушавший это с открытым ртом, перекрестился.

— Это языческая оргия, — выдавил он.

— Не знаю этого слова, но судя по тону, вам не нравится, — сказала она мягко. — Это же так естественно! Мы живем. Имеем циклы. Рождаем новую жизнь и радуемся ей

Повисла неловкая тишина.

— А еще есть День Зенгарала! — добавила она, меняя тему с лёгкостью. — Летом! Много еды, много сна, много плавания!

Вопрос души в очередной раз возник вечером.

Они сидели в общей комнате отеля — люди и шаррен вместе. Контактёрская группа, несколько чиновников, Колумб с офицерами. Кто-то принёс напитки — для шаррен бульон разных видов, для людей чистую воду.

Падре Диего собирался с духом весь день. Он уже понял из прошлых разговоров, что эти существа не знают Бога. Не знают Христа. Не знают спасения. И это означало одно: они нуждались в просвещении.

— Я хочу рассказать вам, — начал он торжественно, и Сайра начала переводить, — о самом важном. О Боге. О душе. О спасении.

Шаррен слушали вежливо. Их уши были направлены к нему, обозначая внимания.

— В начале, — продолжал падре Диего, — Бог создал небо и землю. Свет и тьму. Животных и людей.

— Создатель? — спросил Гроштел через Сайру. — Кто создатель?

— Бог! Он — всемогущий, вездесущий, бесконечный!

— Где он? — спросил Торекнел через Сайру, делая пометки в планшете. — Как измеряют его бесконечность?

— Бога нельзя измерить! Он везде и нигде! Он — дух!

Сайра перевела. Шаррен переглянулись.

— Дух это что? — спросил старший нарел осторожно через Сайру. — Нефизическая материя? Энергия? Поле?

— Нет! Дух — это дух! — Падре Диего начинал терять терпение. — Бог создал мир, создал людей по