— Почему?

— Они... — Сайра поискала слово, — ...неправильные. Всё неправильное. Они двигаются не так. Смотрят не так. Пахнут не так.

Рахар кивнул. Он понимал.

— Khono-rensh, — сказал он. — Человеческий запах.

— Да! И не только запах. Когда я говорю с Колумбусом... — она замялась, — ...я постоянно чувствую, что он сейчас нападёт. Или что он сказал не то, что хотел сказать. Или что я его оскорбила. Или... — она потёрла виски. — Я не могу его читать. Совсем. Его уши не двигаются. Хвоста нет. Лицо... лицо как маска. Я не знаю, что он думает!

— А запах?

— Запах говорит только одно: страх. Постоянный, фоновый страх. — Сайра вздохнула. — Это выматывает. После часа разговора я чувствую себя так, будто охотилась весь день.

Рахар помолчал.

— Может, им тоже тяжело?

— Наверное. Но я не могу это проверить. Я не знаю, как выглядит усталый человек. Или злой. Или счастливый. Они все выглядят одинаково.

Колумб понял эту же проблему с другой стороны.

Он пытался выучить хотя бы несколько слов на языке шаррен — из вежливости, из любопытства, из практических соображений. Это оказалось невозможным.

Их язык был... нечеловеческим. В буквальном смысле.

— Grash-tolsh, — произнесла Сайра, показывая на еду. При этом она одновременно — одновременно! — издавала низкое урчание где-то в груди и горле, её уши повернулись вперёд, а хвост сделал какое-то сложное движение.

— Грраш... толш? — попытался Колумб.

Сайра покачала головой.

— Non. Grash-tolsh. — Снова урчание, уши, хвост.

— Я не могу урчать и говорить одновременно!

— Sed hoc est tars de vervo. — Но это часть слова.

Колумб уставился на неё.

— Урчание — часть слова?

— Ita. Et aures. Et kauda. — Да. И уши. И хвост. — Сайра показала на свои уши. — Si diko «grash-tolsh» kun aures retro... — она прижала уши, — ...significat aliud. — Если говорю «grash-tolsh» с ушами назад... значит другое.

— Что именно?

— Kue stelsh est... non vona. Fortasse venenata. — Что еда... не хорошая. Возможно отравленная.

Колумб молча записал это в блокнот.

Но была ещё одна проблема. Хуже, чем язык.

Сайра его пугала.

Он знал — умом знал — что она дружелюбна. Что она помогает. Что она, вероятно, самое благожелательное к нему существо из всех шаррен, которых он встретил.

Но каждый раз, когда она поворачивалась к нему, каждый раз, когда её жёлтые глаза фокусировались на его лице — что-то древнее, что-то глубоко животное в нём кричало: хищник.

Её глаза с вертикальными зрачками и немигающим взглядом. Её клыки— острые и белые, созданные рвать мясо. Её когти — убранные, и невидимые, но всегда там, всегда готовые. Всё в ней говорило: опасность.

И она это чувствовала. Он видел — как-то она это ощущала. Может, по запаху. Может, по чему-то другому. Но она знала, что он её боится.

И это делало общение ещё труднее.

Она выглядит так, думал он, глядя, как Сайра объясняет что-то Хуану, как будто только и ждёт, чтобы откусить ему голову. Я знаю, что это не так. Но не могу перестать это чувствовать.

Он с усилием давил в себе этот страх. Каждый раз. При каждом разговоре.

Это было утомительно.

К вечеру собрали совещание контактёрской группы.

Гроштел слушал отчёты, делая пометки.

— Итак, — подвёл он итог. — Они не понимают электричество. Не понимают водопровод. Не понимают концепцию машин. Они интерпретируют всё через призму своего... — он поискал слово, — ...магического мировоззрения.

— Не всё, — возразила Сайра. — Kolunvus записывает. Он пытается понять. Он задаёт вопросы.

— Вопросы — это хорошо, — согласилась нарла. — Но что он делает с ответами?

Сайра замялась.

— Он... записывает.

— Записывает — и анализирует? Или записывает — и думает «колдовство»?

— Не знаю.

Торекнел поднял руку.

— Интересное наблюдение. Их священник — Диего — провёл час, молясь перед зеркалом. Он сказал, что видит свою душу.

— Зеркало? — Рахар нахмурился. — Он не видел зеркал раньше?

— Видел. Но не такого качества. Наши зеркала... — Торекнел развёл руками, — ...слишком хорошие для них. Они видят себя яснее, чем когда-либо. И это пугает.

Корат, молчавшая всё совещание, вдруг заговорила:

— Они как котята.

Все посмотрели на неё.

— Объясни, — попросил Гроштел.

— Котята, которые впервые вышли из норы. Всё новое. Всё пугает. Всё интересно. Они не глупые — они просто... маленькие. Ещё не выросли.

Долгое молчание.

— Это... неплохая метафора, — сказала нарла наконец. — Вопрос в том: способны ли они вырасти? Или их культурная программа слишком сильна?

— Kolunvus способен, — уверенно сказала Сайра. — Я видела его глаза. Он хочет понять. Не верить, а понять.

— Один из девяноста, — заметил Гроштел. — Это немного.

— Но это начало.

Ночью Колумб не спал.

Он сидел у окна, глядя на город. Тысячи огней горели в темноте — белые, ровные, не мерцающие, как свечи. Улицы были освещены так ярко, что можно было читать.

Они опережают нас, думал он. На века. На тысячелетия.

Он вспомнил мастерские в порту. Станки, искры, металл. Корабли без парусов. Вода, текущая по трубам. Свет без огня.

И они знали о нас. Всё это время — знали. И не приходили.

Почему?

Он вспомнил слова Сайры: «Lex oceani. Non tangere honines.» Закон океана. Не трогать людей.

Они считали нас... кем? Дикарями? Детьми? Животными?

Он посмотрел на свои руки. На мозоли от канатов, на шрамы от старых ран. Руки моряка. Руки исследователя.

Мы пересекли океан, подумал он. На деревянных кораблях, с парусами и вёслами, с компасом и звёздами. Мы нашли их.

Это что-то значило. Должно было значить.

Он открыл блокнот и начал писать. Не наблюдения — письмо. Королю и королеве. О том, что он нашёл. О том, что это значит.

«Ваши Величества, — писал он, —