алую субстанцию. Я вскрикиваю. Сестра Элоди вцепляется в мою руку.

На мгновение всё замирает.

А потом происходит взрыв. Белый и алый свет смешиваются, скручиваются в смертельный вихрь. Ударная волна сбивает меня с ног, отбрасывает к стене. В глазах — искры, в ушах — звон.

У меня получается подняться почти сразу, и я вижу его.

Дэймон стоит на коленях. Из раненого плеча снова течёт кровь, старая рана открылась. Он тяжело дышит. Но живой. Живой.

А Берта улыбается.

— Ты слаб, дракон, — она шагает к нему, и её шаги отдаются гулом. — Ты потратил силы на перелёт. На исцеление. На девку свою. Ты пришёл сюда полумёртвым. А я копила силу восемь лет.

Она простирает руку. Алые нити срываются с круга, впиваются в Дэймона. В его грудь, в плечи, в ноги. Он кричит от боли. Я не могу этого вынести.

— Отпусти его!

Мой голос звенит под сводами зала. Все головы поворачиваются ко мне: Берты, фигур в балахонах, даже тёмной сущности.

— Алисия, нет… — рычит Дэймон сквозь зубы.

Берта улыбается.

— Истинная, — произносит она с наслаждением. — Я ждала, что ты сама ко мне придёшь. И ты пришла, глупая девчонка.

Алые нити срываются к моему лицу. Я не успеваю отшатнуться. Не успеваю даже вдохнуть.

Метка на запястье вспыхивает. Алое сияние разливается по руке, поднимается к локтю, к плечу. Я чувствую, как что-то внутри меня просыпается.

Связь истинности. Она не просто соединяет нас с драконом. Она защищает.

Алые нити Берты касаются метки и отскакивают, как от раскалённого металла. Лицо настоятельницы искажается. Впервые в нём появляется что-то, похожее на страх.

— Этого не может быть, — шепчет она. — Ты не дракон. Ты просто человек. Ты не можешь…

— Я — истинная дракона, — говорю я. И сама не узнаю свой голос. Он звенит, как натянутая струна. — А ты забыла, что это значит.

Дэймон смотрит на меня. В его янтарных глазах — боль, гордость и что-то похожее на надежду.

— Вместе, — говорит он одними губами.

Я киваю. То, что происходит дальше, я не могу объяснить. Я сама не понимаю этого до конца.

Алое сияние от моей метки и его белое пламя сплетаются в воздухе, образуя что-то новое.

Золотое пламя. Горячее. Ослепительное.

Оно разливается по залу, затапливает ритуальный круг. Алые нити корчатся, сворачиваются, гибнут. Фигуры в балахонах падают одна за другой. Кто-то кричит. Кто-то бежит.

Но поздно.

Золотое пламя накрывает всё.

Тёмная сущность над Бертой издаёт нечеловеческий вопль, полный ярости и боли. Её контуры дрожат, размываются. Чёрные дыры глаз расширяются, затягиваются, исчезают.

— Вы не можете! — кричит Берта. — Хозяин! Хозяин, нет!

Тёмная фигура сжимается, скручивается, уходит обратно в круг. Алый свет под ногами Берты тускнеет, затухает, гаснет. Ритуальные символы трескаются, как старая краска.

Круг разрушен.

Берта падает на колени. Её лицо — маска ужаса и непонимания. Она смотрит на свои руки, на угасающие алые нити, на пустой алтарь.

— Восемь лет… — шепчет она. — Восемь лет…

Дэймон поднимается. Шаг. Ещё шаг. Кровь капает на каменный пол, но он идёт. Подходит к Берте. Смотрит на неё сверху вниз.

Затем поднимает руку. Белое пламя срывается с ладони.

— Нет, — голос сестры Элоди останавливает его. — Не нужно так.

Дэймон замирает. Поворачивается. Сестра Элоди, всё ещё опираясь на моё плечо, делает шаг вперёд.

— Смерть — слишком лёгкое наказание, — говорит она. — Для неё.

— Что ты предлагаешь? — спрашивает Дэймон.

— Под монастырём — каменный мешок. Там держали одержимых, пока не нашли способа их исцелять. Стены выложены запечатывающими рунами. Пол — холодный камень. Окон нет. Света нет. Звуков нет.

Она смотрит на Берту.

— Ты хотела выпустить тьму. Ты проведёшь с ней остаток своих дней. В молчании. В темноте. В компании того, что осталось от твоего «хозяина».

Берта поднимает глаза. В них — ужас. Настоящий, животный ужас.

— Ты не посмеешь…

— Ещё как посмею, — Элоди выпрямляется. На разбитом лице спокойная, железная решимость. — Я — настоятельница монастыря Святого Элиона. По праву. По долгу. По воле Богов. И это — мой суд.

Тени в балахонах, те, что ещё живы, покорно уводят Берту. Она не кричит. Не сопротивляется. Только смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты не понимаешь, — говорит она уходя. — То, что заперто под монастырём, сильнее меня. Сильнее тебя. Сильнее дракона. Вы отложили неизбежное. Но вы его не остановили.

Двери захлопываются за ней.

В зале наступает тишина.

Дэймон стоит, покачиваясь. Я подбегаю к нему, хватаю за плечи.

— Сядь. Сядь, слышишь?

Он послушно опускается на каменный пол. Прислоняется спиной к алтарю. Закрывает глаза.

— Надо же, — бормочет он. — Ты мной командуешь.

— Кто-то же должен.

Я рву остатки своего плаща, перевязываю его плечо. Неумело, криво, но кровь хотя бы не течёт ручьём. Сестра Элоди опускается рядом. Её руки дрожат, но голос твёрд.

— Отряд, — говорит она. — У тебя ведь есть отряд?

— Идёт через ущелье. Будут здесь к утру.

— Хорошо. Монастырь нужно зачистить. Подвалы проверить. Пленных допросить. И подземелья… нужно убедиться, что печати целы.

— Подземелья? — я смотрю на неё.

— То, о чём говорила Берта, — Элоди отводит взгляд. — Ничего не закончилось. Сегодня мы победили в битве. Но война ещё впереди.

Дэймон открывает глаза.

— Значит, мы будем готовы.

Я сижу на холодном каменном полу главного зала. Вокруг дым, пепел, обломки ритуального круга. Пахнет гарью и кровью.

Дэймон рядом. Сестра Элоди жива. И метка на запястье горит ровным, тёплым, спокойным светом.

Дэймон находит мою руку. Молча сжимает.

Я сжимаю в ответ.

Мы живы. Мы вместе. И мы со всем справимся.

Эпилог

Проходит месяц.

Зима ещё держит Тёмные Скалы в своих ледяных ладонях, но на южных склонах уже появляются первые проталины. Снег оседает, темнеет, уступает место мокрой земле и прошлогодней траве.

Я стою на смотровой площадке замка Дракмор. Той самой, где когда-то (кажется, что в прошлой жизни) Дэймон сказал мне, что я — его пленница.

Теперь я не пленница. Теперь я — хозяйка.

— Ты опять без плаща.

Голос за спиной. Я не оборачиваюсь. Узнаю его из тысячи.

— Там, откуда я родом, май — это почти лето, — говорю я.

— Здесь твой май — это всё ещё зима.

На мои плечи ложится тяжёлый меховой плащ. Пахнет дымом, кожей и чем-то тёплым, что я теперь ассоциирую только с ним. Дэймон встаёт рядом. Без мундира, в простой рубашке. Плечо зажило, остался только шрам, тонкий и бледный. Ещё одна нить в паутине его боевых отметин.

— О чём думаешь? — спрашивает он.

— О