– Скорее, – медленно произнёс Клоц. А может быть, эта медлительность была лишь кажущейся, может, в этом превращающемся в камень воздухе даже слова обращались в булыжники?

Пахом поднял свою косу: по ощущениям, она весила как десяток Гримов. По лезвию побежали сполохи зелёного пламени.

Такой же зеленью замерцал и тесак Анкха. Амулет Клоца к этому моменту уже погас и, более того, рассыпался в серый прах.

– Мы уходим! – сообщил Пахом духам мёртвых.

Те не ответили, занятые своими спорами.

Пахом провёл косой по густому воздуху. Зелёное пламя мигнуло и стало стремительно тускнеть. Тесак Анкха тоже едва мерцал. Лезвия кромсали воздух, как плотную глину, но разрезы тут же затягивались.

Их движения стали совсем медленными. Будто они могли сделать лишь шаг в десять минут, в полчаса, в час, в сутки, в неделю… Пахом поднял ногу, и ему стало казаться, что он поднимает её бесконечно, столько, сколько себя помнит. Он стал поворачиваться к Анкху. И этот поворот занял у него годы.

В этот момент – момент ли? – до его слуха донеслось тонкое пение. Это пели амулеты Клоца. Они издавали едва заметное, лёгкое свечение – фиолетовое с вкраплением красного. Они дрожали, трепетали и пели, и Пахом почувствовал, что может опустить ногу, а потом поднять снова. И снова опустить. И так шаг за шагом. Медленно двигая руками, будто борясь с течением бурной реки, он вышел из грота.

Мир обрушился на него. Возможность моргать, дышать, шевелить руками и ногами, не быть сдавленным этим тяжёлым окаменевшим воздухом заставила его упасть на колени. За его спиной с шумом и сопением повалились Анкх и Клоц.

Пахом обернулся. С Клоца серым пеплом опадали все его амулеты. Пахом перевёл взгляд на свою косу. Там, где когда-то бегали зелёные искры, появились разводы ржавчины. Тесак Анкха тоже потускнел.

А ещё им почему-то стало невероятно одиноко.

* * *

Причины этого они поняли чуть позже.

Связь с духами мёртвых была потеряна – и внутренняя мощь Гримов начала затухать. Энергия, которую они черпали из связи с иным миром, была жизненно важна для выполнения их магических ритуалов и заклинаний. Без этой энергии их способности к предсказанию, защите и влиянию на события в мире заметно сократились.

И более того, вера Гримов в то, что они могут служить мостом между живыми и умершими, опосредованно влияя на реальность, пошатнулась. Теперь, когда духи замкнулись в своей борьбе и перестали откликаться на их зов, Гримы ощутили себя беспомощными и… отверженными?

Эта отверженность была особенно болезненна перед лицом надвигающейся на лес опасности. Без помощи духов мёртвых Гримы чувствовали себя обезоруженными в противостоянии с Одуром. И надежды на то, что они смогут хотя бы быть равными ему – и речи уже не шло о том, чтобы справиться с ним! – таяли как дым.

* * *

– Это он виноват! – Кало указал пальцем на Рудо, стоявшего посреди круга старейшин. – Это он разозлил Одура!

Рудо молчал. В словах Кало была своя правда. Рудо сам не понимал, как, каким образом, почему он осмелился не просто заговорить с Одуром, но заговорить с ним таким тоном.

– Всё, что от тебя требовалось, – продолжал Кало. – Это просто отдать амулет. Протянуть руку и отдать амулет.

– Я не знаю, что случилось, – сказал Рудо, понимая, что от него ждут хоть какого-то объяснения.

В доме собраний Шрумов повисла тяжёлая тишина. Рудо не мог понять, сочувствуют ему или осуждают, однако он ощущал разочарование, разлитое в воздухе. И он не спорил: он действительно совершил величайшую глупость, какую только можно было сделать, и он полностью принимал любые упрёки, даже от Кало.

А тот упивался своим превосходством над Рудо. Словно все эти годы он копил в себе обиду и злость, которые наконец-то смог излить.

Рудо оглянулся.

Лица старейшин были бесстрастны, словно они не участвовали в споре, а глубоко спали. Рудо знал, что это спокойствие обманчиво: воздух буквально вибрировал от напряжения. Старейшины думали, тщательно взвешивали каждое слово, внимательно следили за жестами – любая мелочь могла решить исход сегодняшнего собрания. Кало знал об этом и поэтому говорил, говорил, говорил.

Рудо молчал. До этой минуты.

– Я не знаю, – повторил он громче. – Не знаю, принял бы Одур амулет от меня. А если бы и принял, не разъярился бы от того, что его реликвию нашёл какой-то юный Шрум? Как мы можем утверждать, что предвидим действия легендарных воинов?

– Ты же так верил в него, – подал голос Бурон. – Ты почти что поклонялся ему в детстве. Знал все истории о нём. Именно ты мог бы предвидеть каждый его шаг.

Рудо сжал кулаки. За эти годы Бурон растолстел ещё больше. Теперь на него не налезал ни один доспех. Размахивая мечом, он скорее ткнул бы себя в пузо, чем достал кого-то лезвием. Он никогда не участвовал ни в одной битве, он возделывал землю, сквашивал тлиное молоко и, как теперь понял Рудо, завидовал.

– Времена меняются, – сказал Рудо. – И все меняются. Тот Одур, о котором рассказывали в песнях и легендах, стал совсем другим. Тот Одур, наверное, посмеялся бы вместе со мной, и тот Одур, скорее всего, никогда не придумал бы фальшивую легенду о себе.

– Но того Одура больше нет! – выкрикнул Кало. – Если он вообще когда-либо существовал! Есть великий, могучий и сумасшедший Одур, которого сотворил ты! Так почему все мы должны страдать из-за твоей ошибки?!

– Я признаю её, – миролюбиво согласился Рудо. Он мог бы многое рассказать. О том, что какая-то сила словно подталкивала его разговаривать с Одуром таким тоном. И о том, что он всё-таки был прав. Но Рудо также понимал, что старейшины хотят услышать от него совсем другое. Да, несмотря на то, что кричал и обличал Кало, окончательный вердикт вынесут именно старейшины. А Кало… так, громкая марионетка тех, кто слишком стар и слишком мудр, чтобы тратить силы на споры.

– Все мы можем ошибаться, – продолжил Рудо, его голос слегка дрожал от волнения. – Но ошибка одного Шрума не должна стать причиной поражения всего племени… Всех племён!

Кало наклонил голову, не совсем улавливая, к чему ведёт Рудо. По рядам старейшин прокатился вздох – вот они прекрасно всё поняли.

– Разве сейчас не самое время объединиться всем? – Рудо повернулся к старейшинам. – Разве откажут нам Шии’Мори, для которых так важен лес? Разве тщеславные Протеи не захотят похвалиться перед всеми своим оружием? Разве Гримы не пожелают продемонстрировать всем свои силу и мощь? И разве потом, после того, как мы помиримся с Одуром, кто-то из них пожелает снова вспомнить старые распри?