думал и ты! Но если моим противником был великий воин, то твоим… детские шалости?

В голосе Рудо не было ни издёвки, ни глумления. Он просто рассуждал вслух, мягко и с удивлением предлагая Одуру… посмеяться над старой общей ошибкой, над заблуждением, настигшим когда-то их обоих.

Если бы кто-то в этот момент спросил Рудо, а почему он вдруг осмелился разговаривать с Одуром на равных, с чего решил предложить тому смеяться над весьма неловкой ситуацией и зачем вообще начал эту беседу, а не просто отдал амулет, как и собирался… то Рудо не смог бы ответить. Словно что-то толкало его на этот разговор, словно что-то требовало поступить именно так – что-то, что не было самим Рудо. Что-то чужое, странное и чужеродное. Со своими силой, волей и характером.

Но Рудо об этом не спросили, а сам он задумался об этом лишь потом. Когда было уже поздно.

Его слова поразили Одура. Словно молния расколола могучее дерево. Мгновенная вспышка гнева озарила лицо воина, и его глаза сузились от ярости.

– Так это ты, Рудо, заставил меня бежать тогда?! Ты был тем мальчишкой?! – голос воина дрожал от возмущения, и на мгновение показалось, что даже воздух вокруг сгустился плотным комом.

Рудо замер. Всё складывалось совсем не так, как в его видении. Но чужая, странная сила продолжала толкать его и заставляла делать не то, что нужно.

– То есть ты знаешь, что тогда не победил, и всё же хочешь, чтобы в легендах о тебе говорили как о герое? Зачем это тебе, Одур? Неужели тебе мало твоих настоящих заслуг? Или…

Рудо осёкся. То ли та сила, что заставляла его болтать, угасла, то ли восторжествовал здравый смысл, но он замолчал. С ужасом припоминая всё, что только что наговорил Одуру. Не то чтобы он так не думал… как раз это и были его мысли. Вот только вместо того, чтобы лишь пронестись в его голове, они только что вырвались и прозвучали на всю поляну.

Одур, чьё лицо было искажено гневом, взорвался:

– Ты ещё слишком молод и ничего не понимаешь, Рудо! Легендарные герои живы, пока о них помнят! Если забвение коснётся моего имени, моя сила уйдёт! Я обязан поддерживать и питать память о себе, чего бы это ни стоило!

– Но мы помним тебя, Одур, – миролюбиво сказал Рудо, надеясь всё исправить. – Дети играют в тебя, старики рассказывают о тебе… Не нужно фальши…

– НЕТ! – взревел Одур. – Я не желаю быть героем детских сказок и баек выживших из ума стариков! Я сделаю всё, чтобы оставаться в памяти народов! ВСЕХ! КАЖДОГО! Даже если для этого придётся вновь вернуться в битвы и легенды!

Повисла тишина. Казалось, что весь лес замер в ужасе от того, что происходило на этой поляне.

Одур положил руку на меч. Рудо быстро бросил взгляд на свой. По сравнению с оружием Одура его меч казался детской игрушкой, облегчённым клинком для тренировок. И если начнётся схватка, то…

– Ж-ж-ж… – приглушённо раздалось в кустах.

Одур резко обернулся.

Жужжание повторилось. Непрошеная свидетельница, пчела, уже готовилась унести новость об этой встрече в свой улей. Одур побагровел, крепче сжал рукоять меча – его вот-вот разоблачат перед всем лесом!

– Я сровняю этот лес с землёй за моё унижение! – прогрохотал он. Эхо его голоса заметалось среди деревьев. С криками взлетели птицы, в один миг пожухли и поникли ландыши.

– ВЫ ПОЖАЛЕЕТЕ ОБ ЭТОМ! – словно раскаты грома разносилась угрозы во все концы леса.

Сверкнуло в лунном свете лезвие – и зашелестели срубленные ветки кустов. А потом Одур исчез – словно его и не было.

Что-то больно кольнуло Рудо в ладонь. Он опустил глаза. В руке он продолжал сжимать уже никому не нужный и позабытый амулет. Тот потихоньку остывал, словно засыпая.

…Этот день остался в истории Леса как начало новой эры, эры мира и понимания… – отголоски несбывшегося видения таяли в сознании Рудо.

Глава 6

Одур стоял посреди поляны, обдуваемый холодным, влажным ветром, который казалось, приносил с собой шёпот предательства и недовольства. Сырой аромат земли, перемешанный с запахом гниющей листвы, в эту минуту казался ему предзнаменованием грядущих бед.

Он вглядывался в окружающие тени, а глаза его пылали от мрачного гнева и разочарования. Каждый шорох казался ему издёвкой, каждое дуновение ветра – насмешкой над его прежним величием.

– Как же они могут забыть?! Я боролся за каждый угол этого леса! За то, чтобы племя Шрумов было великим! Но их память коротка, их почитание – пустое! – распалял себя Одур.

Но если племена не желают чтить его, то он сам возведёт себя на пьедестал. Из простого защитника он был готов переродиться в безжалостного правителя – ведь эта власть полагалась ему по праву.

– Я стану их богом, если это единственный способ заставить их помнить и почитать. Если не любовь, то страх заставит их преклонить колени… – прошипел Одур. Его сердце наполнялось тёмной решимостью навязать свою волю всему лесу.

Это стало для него новой целью. Он был готов стереть весь лес с лица земли, лишь бы его имя было высечено на его стволах, ветвях и корнях навеки…

* * *

Жужжание пчёл было истеричным. Они метались вокруг Стеллы и Трини, перебивая друг друга, чего дисциплинированный рой ранее никогда себе не позволял.

– Одур сошёл с ума, – кратко расшифровала Трини остальным. – Он хочет стать… богом?

– Эти Шрумы! – взревела Дора, вогнав молот в землю. Вихрь закрутил листья и пчёл, швырнул в лица собравшихся мелкий гравий. – Прикидывались тихонями! А я знала, что им нельзя доверять!

Чиа подняла ладони, вызывая порыв песчаной бури, который унял вихрь Доры.

– Боюсь, что Шрумам тоже придётся несладко, – сказала она. – Безумие не разбирает, где свои, а где чужие.

– Одур сошёл с ума после беседы с одним из Шрумов, – добавила Трини. – Они обсуждали что-то, что произошло много лет назад, и, кажется, Шрум как-то непочтительно обошёлся с Одуром.

– Вот и обрушил бы свой гнев на них, – проворчала Дора.

– Неважно, кто сейчас виноват, – оборвала её Чиа. – В опасности весь лес.

Стелла потёрла виски. С каждой минутой всё становилось только хуже. Если с племенами ещё можно было как-то договориться, то Одур представлялся ей неукротимой силой, которой нельзя было управлять, с которой нельзя было найти общий язык.

Это поняли и все остальные. Повисло долгое, тягучее молчание.

* * *

Первой его нарушила Чиа.

Её речь пчёлы-архивариусы записали в своих сотах так:

«Чиа, мудрая и сострадательная, внесла предложение: