в какой-то лавочке ржавый пистолет за последние деньги, пошел к Флему пешком, пробрался в дом и замочил старого урода. Тот даже не сопротивлялся. А Линда показала ему, как из дома выбраться. Похоронила папашку и умотала в неизвестные дали на «Ягуаре». А Гэвин остался в печали, потому как до него дошло, что она тачку заказала еще до смерти Флема, когда у нее и денег еще не было. Конец истории.

— Жалко, — разочарованно сказала Надя. — Я надеялась, что Линда с Гэвином останется.

— Ага, а Фолкнер напишет продолжение, — засмеялась Валя. — Это тебе не Анжелика какая-нибудь*.

***

Суд свершился очень быстро. За два дня перед этим их всех опросили минут по пятнадцать, откатали пальчики и забыли. Приговор, как и предсказывала Люся, был для всех одинаковый: шесть месяцев исправительных работ по статье двести девять уголовного кодекса РСФСР.

Сев в старенький автобус, в котором их возили на суд, Люся запела песню про то, как их «пошлют работать за бесплатно»** и усатый сержант засмеялся:

— Вишь, шалавы, и про вас Высоцкий песню написал.

Этого Высоцкого поминали чуть ли не все встречные. Надя помнила, что про него рассказывали на уроках литературы, но кто те уроки учил? Хотя теперь она удивлялась, как человек, который пел песни, годившиеся, казалось, только для радио «Шансон», мог попасть в учебник по литературе.

***

Тринадцатого апреля их собрали после завтрака, сделали перекличку, и загрузили в еще один разваливающийся автобус. Двадцать одну женщину и одного милиционера. Сделав еще раз перекличку, сержант застегнул портфель с бумагами и скомандовал водителю: «Трогай». Тот хохотнул, что потрогать не получится, через капот не дотянуться, закурил какую-то ужасную папиросу, сразу провонявшую весь салон тошнотворным запахом и завел двигатель.

Попетляв по Москве, автобус выехал на Ярославское шоссе и не спеша затарахтел на север. Часа через два проехали Сергиев Посад, почему-то называвшийся Загорском, а после этого по дороге попадались только какие-то деревни, серые, еще безлистые лески и болотца. Пейзаж был настолько однообразным, что Наде начало казаться, что они ездят по кругу.

Наконец, дернувшись и особо жутко крякнув, автобус резко затормозил возле какого-то барака. От резкой остановки все чуть не повалились со своих мест и начали вперебой костерить водителя. Тот довольно усмехнулся и, пыхнув своей вонючей папиросой, которую, наверное, не выпускал изо рта, сказал:

— Зато проснулись. Конечная, транспорт дальше не идет. Просьба пассажирам покинуть автобус.

— Всё, бабы, вылезай. Вот ваш сто первый километр, — сказал милиционер, в отличие от водителя, энтузиазмом не пылавший.

***

Поселили их в том самом бараке, возле которого и остановились. Все оказалось просто и ужасно. Двухъярусные нары с комковатыми матрасами, набитыми соломой, умывальник в конце коридора, коричневатая вода для питья из колодца, расположенного метрах в двухстах и туалет во дворе. Отопление печное. Вместо тумбочек и шкафов — ржавые гвозди, вбитые в стену. Еда трижды в день, утром и вечером в бараке, днем — на рабочем месте. Топит печку и убирается в бараке дежурная.

Спецодежду им выдали в первый день. Болотные сапоги сорок последнего размера, ватные штаны и телогрейки, предназначенные для двухметровых мужиков и две пары портянок. Так что остаток дня все пытались довести спецовки до того состояния, которое позволит ими пользоваться.

Надя чувствовала себя как в фильме ужасов. Обезьянник и приемник переживались спокойнее, они ничем не отличались от тех, в которых она побывала по молодости и дурости в своем времени, но это… просто напоминало ад. И самым странным было то, что никого не удивлял ни сортир в виде вонючей деревянной будочки, ни вода в ведрах, ни гвозди в стене.

Исправительные работы состояли в корчевке деревьев на торфяном болоте. Надо было двигаться по осушенному торфянику, срубать кривые и хилые деревца ростом с полтора метра, стаскивать древесину в кучи, а на следующий день выдергивать из болота корни.

На работу их вывез в кузове древнего газона бригадир Василий Ипполитович, обладатель выдающегося сизого носа и благоухающий перегаром такой силы, что ближе трех метров к нему можно было подойти, наверное, только в противогазе. Он же и провел показательный мастер-класс минуты за три.

— Понятно? — спросил он, покачнувшись и уронив на землю топор. — Вот и хорошо, что понятно. Вот вам на пять человек четыре топора, всего четыре звена, я скоро вернусь. Топоры не топить, в канавы не падать. Костры не жечь, потому что, дурынды..., — он икнул и задумался, очевидно, потеряв нить повествования. — Про что я? — спросил он, поняв тщетность попыток вспомнить, о чем только что говорил.

— Про костры, — подсказала бомжиха Зинка, которая одна из всех радовалась случившемуся с ними: предыдущее ее существование протекало в намного худших условиях.

— Точно, — сняв фуражку и почесав проплешину на затылке, сказал бригадир. — Костры не жечь, потому что хрен потом потушите. Бычки гасить и только после этого бросать в канаву. Вот и вся пожарная опасность. Вот она старшая, — показал он на Зинку и пошел к машине, перед этим зачем-то отряхнув заношенный донельзя головной убор с треснувшим козырьком, принадлежавший когда-то неизвестного рода войск военному. Определить первоначальный цвет околыша сейчас не смог бы никакой эксперт. Надя, глянув утром на бригадира, поняла, что наконец-то сподобилась увидеть таинственный серо-буро-козявчастый колер, который часто вспоминала нянечка в детском доме.

Все разобрали топоры и полезли на участок. Кроме глубоких, метра полтора глубиной, траншей, на дне которых тускло блестела темно-коричневая жижа, поверхность болота пересекали и мелкие, с полметра, канавы.

Надя посмотрела на орудие труда и помянула бригадира и всех изготовителей этого недоразумения незлым тихим словом. Топор, явно украденный из музея крестьянского быта восемнадцатого века, был туп, выщерблен и почти свободно ходил на топорище, созданном слепым и безруким пэтэушником.

— Надь, а ты умеешь этим рубить? — спросила Люся, растерянно держащая свой топор.

— Перчатки сначала надень, а то руки собьешь, — посоветовала Надя. — Рубить умею, у нас зимой буржуйки ставили какое-то время, когда совсем холодрыга была, вот и научилась. Только топоры нам дали совсем негодящие, таким замучаешься махать. Сейчас этот алкаш приедет, поговорю с ним, чтобы наточили.

Позади них раздался чей-то короткий вопль, после которого послышался всплеск воды. Оказалось, что Зинка, превратно поняв роль старшей, залюбовавшись весенними облаками или чем-то еще, не заметила, как подошла к краю траншеи и бултыхнулась вниз. Сейчас она сидела на дне и рыдала, размазывая по лицу