четвертого августа пятьдесят пятого года. Когда симпатичный, разве что немного излишне конопатый, милицейский лейтенант отправил ее в обезьянник, она с ужасом подумала, что так и не придумала себе прописку. А затурканный дежурный не спросил, только заставил вытрясти всё из карманов. Хотя что там было вытрясать? Ключ от квартиры и три пятачка. Носовой платок, выданный Груней, милостиво оставили.

Ругая себя за то, что расслабилась у Груни и читала книжки вместо того, чтобы придумывать легенду, Надя села на краюшке лавки, основное пространство которой заняла храпящая на все лады бомжиха. На другой лавке лежали две девчонки, скорее всего, проститутки, там свободного места не осталось. Запах в обезьяннике был такой же, как и сорок лет вперед: смесь перегара, застарелого пота, немытого тела и отчаяния пополам с безразличием.

После того, как дверь с грохотом закрылась, одна из проституток открыла глаза и посмотрела на Надю.

— Привет, подруга, закурить есть? — спросила она, садясь на жесткую лавку с кряхтением. — Откуда хоть тебя в такой одежке приняли? Я — Люся, а ты кто?

— Надя. Привет, не курю, обломчик вышел, — ответила Надя, глядя Люсе в глаза. — А одежка моя тебе чем не угодила? Тепло, не дует, что еще надо? Сама-то тоже не у Кардена одевалась.

— Да ладно, не кипятись, я ж не со зла, — примирительно сказала проститутка, пересаживаясь поближе к Наде. — Слышь, Зинка, подвинься, — толкнула она бомжиху. — Храпишь громко, спать мешаешь.

Пахнув на собеседниц мощной волной неповторимого амбре и бормоча что-то, храпунья уселась в углу, тут же заведя рулады в новой тональности.

— Кормить хоть будут? — спросила Надя, сняв телогрейку и разложив ее на лавке.

— Не, здесь не кормят, — ответила Люся и сплюнула на пол. — В приемник когда отвезут, там покормят. А у этих, — кивнула она на комнату дежурного, — и воды хрен допросишься. В сортир, и то через раз водят. Слушай, а ничего так прикид у тебя, — посмотрев на джинсы и худи, протянула проститутка, пощупав рукав. — Джинсики такие симпатичные, в обтяжечку, свитерочек пристойный. Где брала?

— Где брала, там нету, — оборвала мечты собеседницы Надя. — Привезли, моряки дальнего плавания.

После этого последовал монолог Люси, которая рассказала о трудной и опасной доле простой советской девушки, вынужденной с риском для жизни искать хорошую одежду и обувь. Не менее жестоким оказался промысел по добыче косметики и прочих жизненно необходимых вещей. Надя терпеливо слушала собеседницу и время от времени кивала соглашаясь. Оказалось, что Люсе нужна слушательница, а не собеседница. Минут через двадцать непрерывного щебета она считала, что Надя — ее лучшая подруга из всех возможных. Узнав, что ни денег, ни документов у нее нет, Люся задумалась на минутку и сказала:

— Значит так, скажешь, что родилась в селе Абаканское, Краснотуранского района, Красноярского края. — радуясь собственной сообразительности, она затараторила, объясняя: — Там затопило всё на фиг, когда водохранилище заливали, народу миллион человек переселяли, никто толком не знает, что к чему, до сих пор некоторые не могут документы найти. Запомнила? Повтори.

Надя с третьего раза повторила зубодробительный адрес и спросила:

— Может, ты и учебу подскажешь?

— Ты, подруга, точно не в розыске? — спросила Люся и махнула рукой. — Ладно, не моё дело. С учебой еще проще. Ты же детдомовская?

— А ты как догадалась? — удивленно спросила Надя.

— Я наших за километр вижу, — засмеялась Люся. — Ни разу не ошибалась. Так что смело говори, что из Ивановского детдома номер три. У них лет пять назад пожар случился, весь архив сгорел.

— Хорош трындеть, девки, — раздался голос с лавки. — Дайте же поспать. Только задремаешь, так они опять своё бу-бу-бу. Поимейте совесть.

— В приемнике отоспишься, — бросила Люся. — Не мешай.

— Это кто? — шепотом спросила Надя.

— Валька, работаем вместе, — не снижая громкости, объяснила Люся. — Не обращай внимания, она когда спит, стрелять можно.

— А почему ты так уверена, что нас в приемник отправят? — удивилась Надя осведомленности новой подруги.

— Так со всеми так. Москву к Олимпиаде чистят. Всех подряд гребут. Сейчас в приемник сплавят, там помаринуют дней пять, потом по двести девятой шесть месяцев исправительных работ — и на торфоразработки.

— А документы?

— Да тут половина без документов. Вон, у Зинки, — кивнула она в угол на храпящую бомжиху, — документов никогда не было. Что же ты думаешь, ей паспорт делать будут? Напишут, что личность установлена, и все дела. Потом дадут справку об освобождении — и крутись как знаешь.

— Как это шесть месяцев? — обалдела от новости Надя. — Меня такое не устраивает.

— Не меньжуйся, прорвемся, — хлопнула ее по спине Люся. — Спокойнее надо, нервные клетки не восстанавливаются. Не хрен переживать по поводу того, что изменить нельзя. На месте разберемся.

***

Всё так и случилось. В приемнике они провели пять дней. Кормили там вполне сносно, хоть и однообразно, трижды в день каша, разваренная до клейстера, в которой иногда даже попадались прожилки мяса, рыбный суп, вполне съедобный, если не нюхать, и по куску серого хлеба.

Люсина подруга, Валентина, после того как выспалась, оказалась компанейской и веселой девчонкой, бывшей студенткой филологического, готовой поддержать разговор на любую тему. Надя долго не решалась, боясь показаться глупой, но через день всё же спросила:

— Слушай, Валя, я тут недавно одну книгу читала, только она без названия была. Может, ты знаешь?

— Ну давай, что там у тебя за книга такая, — сказала бывшая будущая специалистка по филологии, аристократически попыхивая у окна «Примой».

— Там одного мужика, Минка, посадили в тюрьму, а его родственник не захотел...

— Фолкнер, «Особняк», — оборвала повествование Валя. — Так себе вопрос, для начинающих. Нудновато, конечно, но хорошо, гад, писал. И перевод на высоте.

— А чем там хоть кончилось? — обрадованно спросила Надя. — А то в моей книге станиц не хватало. Я дочитала до того места, когда Минку дали двести пятьдесят долларов, если он поклянется не приезжать в штат Миссисипи.

— Так ты почти до конца дошла, — сказала Валентина. — Минк деньги взял, а потом начальнику вернул, чтобы клятву не нарушать. Гэвин, придурок, пошел и сказал Флему Сноупсу, что его скоро убьют, но тому было пофиг. Зэк купил