Я боялась, что папа найдет моих мышек. Боялась, что папа увидит, как она читает. Беспокоилась, что она пойдет к кому-то в гости поиграть в настольные игры. Все, что она делала, заставляло меня бояться. Даже ее стремление быть хорошей пугало меня. Нет, речь шла не о том, чтобы хорошо читать, решать задачки по математике, шить или играть в игры. Я имею в виду просто быть хорошим человеком. Мне казалось, это превращает ее в мишень. Лишь спустя годы я осознала, что мишенью ее сделали независимо от того, была она хороша или плоха. Ничего из ее поступков не влияло на это. Она просто выбрала быть хорошей, потому что такова была ее натура. Хорошего человека.

Обычно я могу представить, как бы поступил хороший человек, как бы он отреагировал – но с запозданием на десять секунд. Моя первая реакция – злость, самозащита и колкость, а потом я понимаю, что могла повести себя иначе, но уже слишком поздно. Всегда думаю: дескать, начну быть хорошей позже. Когда выплачу его долги, брошу курить, сменю имя или найду новую работу. И все не могу представить, как быть хорошей, оставаясь при этом самой собой.

Когда я намереваюсь стать хорошим человеком, я притворяюсь, что у меня работа мечты. Представляю, что у меня мобильная химчистка и экстренная служба ремонта одежды для больших мероприятий вроде свадеб, охотничьих балов и всего такого. Итак, если кто-то приходит и обнаруживает, что ему нужно срочно пришить бант, стянуть шов, сузить корсет или вывести пятно с элегантного жилета, я буду наготове в гардеробной, со швейной машинкой, коробкой разных химикатов и маленьким складным отпаривателем, и исправлю ситуацию немедленно. Организаторы заплатили бы мне за присутствие, чтобы я помогала всем гостям бесплатно. А при желании они могли бы оставлять мне чаевые. И гости бы такие: «Представь, Белинда! Эта женщина буквально спасла мою жизнь!» Мне приносили бы тарелочки крохотных угощений с длинными названиями, все с легким привкусом рыбы. Я слышала бы музыку, которую играл оркестр, сидя в своей маленькой гардеробной, а в свободную минуту могла бы встать и танцевать, пока никто меня не видит.

Затем, когда все разъедутся, я бы сложила коробки в багажник своего маленького автомобиля и уехала в другое место. У меня была бы хорошая машина, типа красного «мини» или какого-нибудь хэтчбека, для перевозки всех своих принадлежностей – конечно, у меня были бы водительские права, и все счета были бы оплачены вовремя, и каждый месяц оставалось бы достаточно денег, чтобы покрасить корни волос и сделать маникюр. Иногда мне приходилось бы остаться на ночь в отеле, где проходит свадьба, и у меня была бы небольшая коллекция маленьких отельных бутылочек шампуня, кондиционера и мыла, напоминающая обо всех прекрасных местах, которые я посетила. Я бы возила их в коробочке в багажнике моего автомобиля. Того самого, которого у меня никогда не было.

Нас в детстве редко хвалили. Я сейчас не жалуюсь, нет. Просто в то время не принято было так обращаться с детьми. Было принято думать, что ребенок зазнается. Не хвали ее, чтобы нос не задирала. Чтобы не думала, будто она царица Савская. Когда Каролин поступила в гимназию, я подумала: бедняга, теперь ей все будут говорить, что она задирает нос, типа: «Эй, ату ее. Больше теперь с этой Каролин и не заговорить. Маленькая Мисс Понты и Пафос. Мелкая самодовольная сучка». Мне даже не пришло в голову сказать: «Молодец. Поздравляю». Я даже слов таких не знала.

Но однажды я услышала, как мама сказала ей: «Ты отлично справляешься со стиркой, Каролин. Точно тебе говорю. Ты прекрасная прачка». Каролин как раз стояла у кухонной раковины, смывая пятна крови с простыней, двигая локтями быстро, как механизм, настолько энергично она терла. Мама похлопала ее по плечу и пошла дальше.

Тогда Каролин прополоскала и выжала простынь, скрутив так сильно, что ткань превратилась в канат – сперва в одну сторону, потом в другую. Она даже покраснела. Ведь если никогда не слышать одобрения, ты не знаешь, как реагировать, когда тебя вдруг хвалят. Это неловко. Из всех вещей, которые она делала, из всех наивысших баллов в школьных табелях, библиотечных книг, которые она тайно читала и возвращала в идеальном состоянии, домашних заданий, которые она, должно быть, выполняла при свете уличного фонаря, потому что выключатель и лампочка находились на моей стороне перегородки, из всего, что она когда-либо делала, ее – на моей памяти – хвалили только за умение отлично стирать. Поэтому, естественно, я тоже хотела быть отличной помощницей по стирке. Меня никто ни к какой стирке не привлекал, поэтому я хваталась стирать все, что попадалось под руку, и спрашивала: а я теперь хорошо справляюсь со стиркой? Но мама отнимала у меня вещь – то уже сухое полотенце, которое я испортила, то махровое, которое я не смогла нормально выполоскать и теперь его надо отправить обратно в стиральную машину, или мою рубашку на завтра, которую пришлось повесить над огнем сушиться. Я была нелепой, проблемной. Не в том плане проблемной, что создавала другим неприятности. Мы не говорили о таких вещах. Она имела в виду, например, что я неправильно ставлю вещи в шкафчик. У нее был определенный порядок расположения предметов в доме, и я постоянно нарушала его. Я и отец. Оба мы постоянно доставляли ей неприятности. Он делал это намеренно, но я сомневаюсь, что поступала так сознательно. Я не хотела. А если и хотела, то не понимала, что делаю. Единственное, чего я хотела, – чтобы мама сказала, что я хорошая прачка.

Все время, пока работала в прачечной, мысль гордиться тем, что я делаю, даже не приходила мне в голову. Только потеряв работу, я поняла, что это кое-что значило – все мои умения, успешно сданные ежегодные экзамены по профессиональной подготовке, понимание, как разные процессы действуют на разные материалы. Это была не фигня какая-то. Даже просто поддерживать свое существование – уже само по себе не фигня. Быть независимой – тоже. Но я все воспринимала так, как будто оно ничего не значило, – точно так же, как отношусь ко всему, что делаю, думая, что это фигня, а потом все теряю и тогда с запозданием понимаю: следовало получше стараться это сохранить.

Старая табакерка, примотанная к хозяйственному ведру

Я всю жизнь считала, что мама ненавидит меня. Она любила мою