но прошло много лет, прежде чем я все поняла. Именно она оплачивала бытовые расходы все это время. Именно она значилась ответственным арендатором, и именно она платила за все, ежедневно топчась по двенадцать часов у гладильной доски. Она никогда не выглядела как человек, который хоть чем-нибудь управляет. Но она управляла. И потребовалось совсем немного времени, чтобы все рухнуло без нее, стоящей за этой гладильной доской на кухне, чтобы оплатить электричество, аренду, продукты и прочее. Все зависело от нее. Это был ее дом. Почему же она не выгнала отца? Я не знаю. Возможно, она сама не осознавала, что реальная власть принадлежит именно ей. Ее система жестяных банок и тайников была источником власти, невидимой, скрытой в стенах, вне поля зрения мужа, но распространявшейся по всему дому, сохраняя его живым. Вероятно, он обманул ее так же, как обманывал меня.

Открытка с Пресвятым Сердцем Иисуса Христа

Примерно спустя год после ее смерти, по пятницам начал приходить мужик из управляющей компании за арендной платой. К тому времени я уже окончила школу и работала на фабрике нижнего белья. Я считала себя богачкой. Могла сама себе купить перекусить. Могла накопить и приобрести джинсы, причем не на рынке. Могла пить газировку, когда заблагорассудится, а если беспокоилась о содержащемся в ней сахаре, могла просто купить зубную пасту лично для себя.

Я начала проводить время после работы с группой отбитых любителей прибухнуть, которые дожидались совершеннолетия, чтобы со спокойной совестью ходить по пабам, а пока коротали вечера, угоняя мотороллеры с парковок и ломая оборудование на детских площадках. Нашим величайшим достижением стало разрушение гигантской семиместной качалки-лошадки с разноцветной железной головой с широкими ноздрями. Мы сняли голову, залив болты растворителем краски и выкрутив их, когда краска слезла, а затем, когда лошадь была обезглавлена, сняли ее длинное металлическое тело с реек и зашвырнули в кусты. Голову лошади мы увезли с собой на мотоцикле и сбросили в канал, несмотря на то что некоторые хотели сохранить ее в качестве сувенира. Иногда я вспоминаю о ней даже сейчас, проезжая по мосту, и представляю, как однажды вода опустится достаточно низко, и эта жуткая металлическая голова поднимется, выставив ноздри над слоем грязи, как мифический дракон, с которого слоями слезает краска.

Когда я поздно вечером входила в дом, отец поворачивал мое лицо к свету, придерживая за подбородок, чтобы увидеть, целовалась ли я, есть ли следы вокруг рта.

– Ты встречаешься с кем-нибудь? – спрашивал он.

– Иди в жопу!

– Ты симпатичная девушка. Эти мелкие козлы будут вокруг тебя штабелями валяться.

Я лопалась от гордости, зная, что он считает меня привлекательной, что он старается быть бдительным в моем отношении, хотя я никого к себе не подпускала настолько близко, чтобы поцеловать. Я прекрасно проводила время после работы, дожидаясь восемнадцати лет, по очереди со своими спутниками пытаясь купить алкоголь в магазинах в разных частях города, катаясь на задних сидениях мопедов и не замечая, что у отца были свои планы.

А по пятницам после работы приходил мужик из управляющей компании. Я входила в дом и едва успевала закрыть за собой дверь, как снаружи раздавался осторожный стук. Не представляю, где он скрывался, пока ждал моего возвращения. Иногда я игнорировала его, пока он не уйдет. Или открывала дверь, но не впускала его в дом – при любой погоде он так и стоял во дворе, в наглухо застегнутом светло-коричневом плаще и с пластиковым кейсом в руках. Он носил кепочку, и когда я открывала дверь, он всегда вежливо снимал ее, даже если шел дождь. Я наблюдала, как капли дождя стекают с его лысины по остаткам черных волос на висках, и говорила, что отца нет дома. Сообщала, что не знаю, когда он вернется. Утверждала, что понятия не имею, работает ли отец. Говорила, что нет, мама умерла, и я не знаю, значится ли она до сих пор ответственным арендатором, и нет, я не знаю, сходил ли он в муниципалитет, чтобы перерегистрировать дом на себя, и нет, у меня нет шести месяцев задолженности по арендной плате, вы чего? Мне только семнадцать лет.

Через несколько месяцев он попросил разрешения зайти, и я отступила, пропуская его в кухню. Он остановился прямо у дверей кухни, на коврике. Снял очки и протер их платком, затем надел обратно. Посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

– У вас есть какое-нибудь другое место для проживания?

И я почувствовала, как меня сперва пронзил холод, затем окатил жар, а потом посмотрела прямо ему в глаза, слегка увеличенные линзами очков, а он в ответ уставился в мои. Я подумала: вот оно, приехали. То самое, что занимало все мои мысли и время: рабочий график, ругань с начальником и небольшой коричневый конверт с деньгами, трата всех этих денег в конце недели на дешевую водку, китайскую еду на вынос, чипсы и сигареты Benson & Hedges, – все это было иллюзией, а вот еженедельный визит этого невысокого плешивого мужчины в светло-коричневом плаще был все это время моей реальностью.

Я знала, что он задает мне критически важный вопрос. Один из тех вопросов, который определяет многие другие вещи. Я знала, что если скажу нет, мне больше негде жить, у меня нет родственников, я полностью зависима от отца, и, возможно, даже если бы я сказала, что все еще учусь, – а я учусь, – кто-то поставит в бланке нужную отметку, и папе позволят здесь еще пожить, даже если он откажется идти в муниципалитет и переписывать аренду на себя, и даже если он откажется оплачивать задолженность.

Но я чувствовала себя уверенной. Богатой. Я слишком часто посылала людей в жопу. Я стояла перед этим мужиком в новой куртке-бомбере, купленной на свои честно заработанные. У меня в заднем кармане лежал коричневый конверт с суммой, которая казалась мне внушительной. У меня была банда. Так что я сказала: да, я могу позаботиться о себе. И искренне верила в это. Он посмотрел на меня долгим взглядом, вложил свою анкету и регистрационный журнал в светло-коричневую картонную папку с нашим адресом и убрал ее в свой пластиковый кейс.

Тогда я осмотрелась в задней кухне, взглянула на сушилку с одеждой, ссохшейся до состояния картона от долгого висения у огня, на занавеску под кухонной раковиной, которую никто не стирал после смерти мамы, на кучу барахла, лежащего на газете на желтой ламинированной столешнице. Два маленьких стула с сидениями, покрытыми красно-белой