повторно к психологу и спросить, как узнать, нет ли для меня сообщения, я все равно не осмелилась. Потому что мне было до усрачки страшно узнать содержание этого предполагаемого послания.

Домик с подвижным лифтом для куклы Синди

В школе Святой Марии у Каролин было две подруги, сестры Натали и Никола. Их мать давала уроки игры на фортепиано прямо у них дома, и если Каролин заходила к ним после школы, девочкам разрешалось сколько угодно играть в настольные игры на кухне, лишь бы они сидели тихо и не мешали урокам в соседней комнате. Они играли в «Монополию», нарды, «Клуэдо» и «Змеи и лестницы». А еще им разрешали самим готовить себе бутерброды с джемом и пить молоко.

Если Каролин ходила туда после уроков, меня отправляли забрать ее домой к ужину. Там, где мы жили, никто обычно не приезжал за своими детьми, но я понимала, что именно этого и ожидали приличные люди, да и мои родители уж точно не стали бы заниматься подобными вещами. Я приезжала на велосипеде и стучала в заднюю дверь ровно в шесть часов вечера, когда заканчивались занятия игрой на пианино. Мать девочек к тому времени уже заканчивала работу, открывала дверь и приглашала меня войти. Мне приходилось снимать обувь и оставлять ее на коврике. Затем девушки собирали игру, даже если раунд еще не завершился, а миссис Харгривз предлагала мне стакан молока, хотя я знала, что вежливо будет отказаться, поскольку меня официально не приглашали.

Однажды я поднялась к девочкам в спальню, чтобы помочь сложить игру, и они показали мне свой огромный кукольный дом для Синди со специальной мебелью и подвижным лифтом, который можно было тянуть рукой между этажами. У них даже кукольный автомобиль имелся. Их кровати тоже выглядели похоже, как и имена, а снизу свисали оборочки, чего я вообще раньше никогда не видела. Рисунок на занавесках совпадал с узором на обоях. Я думала, что их родители специально выбрали все в одном стиле, и даже имена им поэтому подобрали однотипные. Тогда я решила, что, когда вырасту, у меня будут одинаковые шторы и обои, оборочки на кроватях и дети, у которых все совпадает.

У Каролин велосипеда не было, поэтому мы шли пешком домой или я катила ее на багажнике вниз по холмам, и когда мы возвращались, отец говорил: «Вы опоздали к ужину», а потом добавлял: «И вообще она уже поела, разве нет?» Отец не любил, когда она ходила к семье Харгривз. Эти цацы Харгривзы. Она так скоро захочет и на пи-о-не-но научиться играть. Я рассказала ему об одинаковых кроватях и доме куклы Синди, и он рассмеялся. Сказал, что долго это не продлится, ведь такие люди начнут считать, сколько раз она бывала у них, и станут ждать ответного приглашения на бутерброды с огурцом и французскими пирожными или какой-нибудь похожей херью, которую они едят дома, но этому не бывать.

А потом однажды Каролин вернулась домой со спрятанной под свитером спортивной формой, из которой девчонки то ли выросли, то ли просто разлюбили, и вот тут-то все закончилось. Отец заметил, как она прячет сверток, и обвинил ее в воровстве, а когда она сказала, что это подарок, он ответил, что никто не прячет подарки с таким видом, будто им стыдно. Если только это не благотворительность. В таком случае ей действительно должно быть стыдно – да что там, ему и самому стыдно за нее. Так или иначе, возвращаться в тот дом она больше не должна. Или она грязная воровка, или они смотрят на нее сверху вниз как на объект благотворительности. Что из этого верно?

Отец выглядел совершенно довольным собой. Все знали, что он давно искал способ положить конец ее визитам к подругам. Я поверить не могла, что она так сглупила и преподнесла ему этот повод на блюдечке. Он забрал форму и отвез ее обратно к Харгривзам. А когда вернулся, сказал, что ясно дал им понять, что они перешли черту, и теперь ноги ее больше у них не будет. Эта история в какой-то версии распространилась среди учеников школы Святой Марии, и никто больше не осмеливался дружить с Каролин.

Или мне казалось, что все было именно так. Она перестала ходить в гости к другим людям. Хотя откуда мне знать? Возможно, у нее было много друзей. Просто она понимала, что дома лучше о них не рассказывать. Каким-то образом она застряла в моей памяти четырнадцатилетним подростком, девочкой без друзей из гимназии. А потом я поняла, что застряла сама. Это я осталась той самой девочкой, чья старшая сестра покинула дом. Это я не умела заводить друзей. Или боялась рассказать отцу о них.

Когда поставили перегородку и нам пришлось спать в отдельных узких кроватях по обе стороны от нее, Каролин мастерила для меня крошечных игрушечных мышат. Должно быть, она вырезала кусочки ткани изнутри карманов или подкладки школьных юбок, потому что они всегда были мягкими и серыми. У них были вышитые носы и глаза, маленькие черные нитяные усики. Они всегда появлялись на моей подушке. Я не знаю, как она это делала. Может быть, разогнула старую вешалку или пропихивала их через щель возле окна чем-то другим. Когда появлялась новая мышка, вместе с ней всегда была записка на листочке бумаги, вырванном из тетради. Там говорилось примерно следующее: «Привет, я мышка Максин. Решила жить с тобой, потому что ты добрая и милая. Я обожаю хлебные крошки и обнимашки, мой любимый цвет – розовый. Если положишь меня в карман, спою тебе песенку, такую тихую, что никто другой ее не услышит». Все мыши были сестрами, и их имена начинались на букву «М». Я ни разу не поблагодарила ее за них. Не знаю почему. Потому что они появлялись у меня на подушке волшебным образом? Потому что в записках не значилось имя отправителя? Или потому, что их оставила та, кому запрещен доступ в комнату? Та, которой не существовало.

После того как она исчезла, я представляла, что она живет в огромном старинном каменном здании для сирот, как в книжке, спит на чердаке, как маленькая принцесса, шьет серых фетровых мышек для детей, тихонько играет с ними в настольные игры и никогда не злится, если проигрывает. Теперь я понимаю, что все эти дела были хорошими. Человек, который делал такие штуки, обязательно завел бы друзей. Она бы всем понравилась. В этом не было