сестру, а меня ненавидела. Мне и в голову не приходило, что она могла любить нас обеих. Любовь к одной означала ненависть к другой. Я пыталась подловить ее, заставить признаться в этом. Я старалась ее выбесить. Я вела себя, как мой отец, всякий раз, когда его не было рядом. Я ударяла ее. Просто так. Без причины. Подкрадывалась сзади и хлопала ее ладонью. Потому что именно так поступают с теми, кто тебя ненавидит.

И большую часть времени она не обращала внимания. Она говорила: «Стефи, пожалуйста, не сейчас». При этом она не оборачивалась и не обнимала меня. Она ни разу не повернулась лицом ко мне и не сказала: «Я тебя тоже люблю, знаешь ли. Я люблю вас обеих». Потому что это были слова, которых взрослые не говорили детям в то время. Так делали разве что персонажи телешоу и американцы. Да, я почти никогда не видела свою сестру, но знала, что она существует, и знала, что именно из-за нее у матери не осталось любви для меня.

Сейчас, размышляя об этом, я осознаю, что у меня не было никаких доказательств ее нелюбви ко мне. Совсем наоборот. Она кормила меня, одевала, каждое утро аккуратно заплетала волосы, нежно гладя меня по спине, когда заканчивала, и говорила: «Ну вот. Теперь хорошо. Иди и будь умницей». Я собиралась и направлялась к задней двери, где мать заранее оставляла для меня на коврике начищенные до блеска школьные туфли. Она говорила, что так они дольше прослужат, если их вовремя натирать кремом для обуви. Это делало их водонепроницаемыми. Туфли она всегда покупала чуть большего размера и клала в них новые стельки, чтобы их хватило на весь учебный год. После десяти лет у меня размер ноги стал больше, чем у Каролин, поэтому мне приходилось беречь обувь, чтобы потом отдать ей. Иногда нужно было поменять подошву. Когда у меня появился велосипед, я истирала носки обуви, волоча их по земле, и мать каждую неделю замазывала коричневой краской образовавшиеся царапины. В школу Каролин полагалось носить черные туфли, но мои были все коричневые, поэтому, когда я из них вырастала, она перекрашивала их в черный, и коричневый цвет практически не проступал. Она все шутила – дескать, хорошо, что так, а не наоборот, потому что из черных туфель коричневые не сделать.

Я помню ее руки, потрескавшиеся и покрытые мозолями от всей этой стирки, глажки и уборки, которыми она занималась, но касались они меня исключительно мягко. Ее одежда тоже была мягкой – все эти истончившиеся слои передника, кофты и платья неизменно пастельных оттенков и всегда с цветочным рисунком. Пока я становилась все крупнее и крупнее, она уменьшалась и бледнела, пока совсем не исчезла. Единственным, что казалось долговечным и прочным, были мозоли на ее руках, но именно благодаря им я была все эти годы накормлена, одета и обеспечена электричеством. Я не ценила ее стойкость, пока она не умерла, и все хорошие дела, которые она совершила, ушли вместе с ней.

Она хранила деньги, заработанные на глажке белья, в жестянках на задней полке кладовки. В старых банках от заварного крема и патоки с плотно закрытыми и чуть ржавыми крышками или в коробках от чая и сахара. Она часто меняла места хранения. Каждый раз, посылая меня в магазин за чем-то или заходя в кладовку, чтобы заплатить молочнику или оплатить счет в булочной, она протягивала руку к задней стенке и брала банку из другого места. Однажды я увидела, как она достала арендную плату из старой жестяной табакерки, приклеенной скотчем к днищу ведра для мытья полов. Но в следующий раз, когда я туда заглянула, в ведре было пусто. Рядом с чайником у нас всегда стоял стеклянный горшочек с монетами по пятьдесят пенсов для электросчетчика, но я редко видела, чтобы она его трогала. Думаю, у нее был секретный запас, который она все время перепрятывала, оставляя на виду немного монет для папы, если он вдруг решит проверить.

Ничего из ее слов или действий не свидетельствовало о том, что она ненавидит меня. Просто так был устроен мир – в моем понимании. Даже сказки это подтверждали. Жили-были две сестры, одна румяная, другая белая. Одна хорошая, другая плохая.

У меня было две куклы. У одной глаза были нарисованы закрытыми, с аккуратными линиями ресниц. У другой глаза были широко распахнуты. Одну звали Спящая Красавица, другую – Неспуля. У Неспули наряд был лучше. Спящей Красавице досталась старая детская ночная сорочка, подвязанная ленточкой. Но я предпочитала Спящую Красавицу. Играть с ней было гораздо интереснее. Я могла отрезать ей пальцы ножницами, поджигать ногти или рисовать красной краской раны на теле. Я устраивала больницу в старой картонной коробке, и Неспуля сразу поправлялась, а Спящая Красавица должна была оставаться там навсегда, замотанная в бинты с ног до головы, потому что не могла открыть глаза.

Однажды я играла со Спящей Красавицей. Я обращалась к ней снизу лестницы; было довольно темно, только из-под кухонной двери сочился свет – видимо, стояла зима, – в кухне работал телевизор, диктор зачитывал результаты футбольных матчей, повторяя одно и то же монотонным голосом, начиная с шотландских команд. Я старалась говорить как можно тише, чтобы не отвлекать папу, проверявшего билеты со своими ставками, и несла всякую чушь вроде: «Спящая Красавица, не беспокойся, у меня большой-пребольшой нож, и я отрезаю ветки одну за другой. Уже добралась до середины, и у меня с собой полный рюкзак всяких нужных вещей, и резиновые сапоги, чтобы ты могла перебраться через спиленные ветки, и еще вкусные бутерброды с вареньем. И я поцелую тебя крепко-крепко, да, и ты проснешься, но не пугайся. Здесь темно, но это просто потому, что двери закрыты». Тут отец внезапно выключил телевизор, и я замерла, думая, что раз он выключил трансляцию, то у меня проблемы, – и вот он стоял в дверном проеме внизу лестницы, а из дверей лился свет – правда, только из нижнего угла, потому что папа занял почти весь дверной проем.

– Это кому ты там обещаешь бутерброды с вареньем? – спросил он. – Вообще-то тебе нельзя лазить в хлебницу. Этот нож слишком острый для такой маленькой девочки. – Он говорил ласково, а значит, не сердился на меня.

– Я спасаю Спящую Красавицу, – ответила я. – Но могу делать это молча, если мешаю.

– Кто это?

– Моя кукла. Спящая куколка.

– Твоя кукла. Понятно. Тогда ладно, но в хлебницу все равно не лезь. Можешь порезаться.

Он