закрыл за собой дверь и на лестнице снова стало темно. Настолько темно, что продолжать игру было действительно невозможно. Я даже не могла разглядеть Спящую Красавицу на верхней ступеньке. Пришлось пробираться ощупью через лестничную площадку и искать ее. Я даже перестала дышать, когда дверь захлопнулась, отец вернулся к телевизору, и голос снова начал повторять: «В Лиге Первого дивизиона…»

Я не помню, где была Каролин тем вечером. Помню только, как я играла, потом услышала, как трансляция выключилась, потом она включилась, а потом я сидела на ступеньке и боялась, что больше не смогу играть со Спящей Красавицей, шаря рукой по холодному квадрату линолеума на площадке в поисках холодного пластикового тела куклы. Я нашла ее, унесла в свою комнату и включила свет. На две спальни был всего один выключатель и одна лампа, она висела с перекошенным абажуром над перегородкой, прямо над моей кроватью.

Что я пытаюсь вам сказать? Вот в этом и проблема. Я недостаточно осведомлена, чтобы что-то объяснить. Могу сказать только, что оно, это что-то, присутствовало всегда, как подводное течение, как грязная река, протекающая через наш дом, отравляя все вокруг. Оно окрашивало воздух, которым мы дышали. Заставляло нас вдыхать неглубоко и неохотно. Наша одежда висела на сушилке в кухне и по мере высыхания впитывала этот запах, и я, натягивая школьные рубашки через голову, задерживала дыхание, чтобы не чувствовать его. Я держалась подальше от всех остальных, или остальные держались подальше от меня, или, может, они тоже задерживали дыхание, проходя мимо. Я думала, что никогда не научусь дышать так легко и глубоко, как другие люди. Но я не знала почему.

Моя мать, которая всю жизнь только в этом доме и жила, никогда не избавлялась от того запаха. Но отец часто выходил наружу, на свой огород, к своим птицам и в клуб, и каким-то образом, когда он входил внутрь, от него пахло свежестью, чем-то более приятным. Я каждый раз бросалась к нему, утыкалась лицом в его черную куртку и вдыхала его свободу. Запах табака, пива, свежей земли с участка, старой куртки, самого его существа, его густой, животный дух. Я думала, это означает, что я люблю его, что не могу насытиться воздухом, который он приносит с собой, что не хочу отпускать его. Потому что, как только он снимал куртку и садился на кухне, подзывая собаку, он погружался обратно в запах этого места. И все время, пока я жила в одном доме с отцом, матерью и сестрой, я подбегала к нему, прижималась, стоило ему показаться в дверях, и ни разу не остановилась и не задумалась, что именно он и был источником зла, что река зла проникала в дом вместе с ним, что в нем и крылась проблема. Как такое было возможно, если он единственный приносил мне глоток свежего воздуха, чего-то лучшего?

Раз в год мама везла меня и Каролин на автобусе в город покупать новую школьную одежду. За пределами родных стен она выглядела еще более хрупкой и испуганной, чем дома. Всю дорогу она держала сумочку на коленях и раздавала нам мятные конфеты, которые мы пытались сосать как можно дольше. На автовокзале баба Мари встречала нас и вела в вокзальное кафе выпить чаю и съесть глазированных булочек.

Мы шли вдоль кофейной фабрики до обувного склада, где сперва у входа нужно было измерить размер стопы на специальном шаблоне, потом записать размеры на бумажке, а затем идти к стеллажам, где вся обувь была разложена рядами по размеру. Все стояло вместе: тапочки, нарядные туфли, ботинки на меху и скучная школьная обувь. Мы могли выбрать любые коричневые школьные туфли нужного размера, если они стоили менее десяти фунтов стерлингов. Мы примеряли блестящие танцевальные босоножки и пушистые тапочки просто ради развлечения. Потом стояли в очереди в кассу, и мама щелкала замком сумки и отсчитывала деньги из конверта, внимательно складывая сдачу обратно.

Затем мы проходили долгий путь обратно в центр города, где покупали два комплекта рубашек и две плиссированные юбки. Больше всего в магазине мне нравились цветные шерстяные колготки. Я каждый год просила красные колготки, и каждый год мама отказывалась, утверждая, что они стоят намного дороже носков, и что будет, если я упаду и порву их на коленках? Все складывалось в большой пакет, и мы возвращались на вокзал, где мама стояла, вцепившись в сумку и пакет, а баба Мари говорила: «Смотри, это твой автобус. Тебе нужно всего лишь нажать кнопочку на нужной остановке, и водитель откроет дверь. Ты справишься». Я понимала, что баба Мари сопровождала нас, потому что мама боялась ездить на автобусе, тратить деньги и находиться в городе.

По дороге домой мама крепко сжимала пакет с одеждой и сумочку на коленях, периодически раскрывала пакет и пересчитывала вещи, словно что-то могло волшебным образом исчезнуть оттуда, пересчитывала, потом перебирала сдачу в конверте и укладывала обратно, снова и снова. На обратную дорогу мятных конфет уже не оставалось, и я была голодная и злая из-за долгого хождения пешком, чтобы сэкономить на проезде по городу. Я сердилась на нее за то, что она так боится. Я злилась, потому что мне никогда нельзя было купить колготки, и потому что мы съели все конфеты.

Один раз по пути домой я села на тротуар и отказалась сделать еще хоть шаг. Каролин шла впереди нас. Мама сказала: «Давай, Стефи. Мы почти дома. Если пойдем прямо сейчас, сможем догнать твою сестру. Она только на углу». Но я не разжимала сложенных рук и не смотрела, куда ушла Каролин. К моменту, когда я согласилась пройти последний отрезок пути, она полностью исчезла из виду.

Когда мать умерла, соседи впервые вошли в наш дом. Они открыли переднюю и заднюю двери, а также дверь между двумя комнатами, и открыли все окна наверху, размахивая кухонными полотенцами, прежде чем зажгли свечи и остались сидеть рядом с телом. Это традиция: позволить духу уйти, покинуть тело. Они собрали всю ее одежду, выцветшие фартуки и халаты, унылые тонкие кардиганы с залатанными подмышками, широкие белые трусы и длинные майки с пожелтевшими ленточками, и сожгли их во дворе, чтобы помочь душе улететь. Все равно эти вещи никому не понадобились бы. Я подняла пуговицу, упавшую на лестничной площадке, и сохранила ее. Сделала это просто из вредности. Я же не хотела, чтобы ее призрак оказался в заточении в нашем доме. Я хотела, чтобы она ушла.

Как ни стыдно признавать,