– В кого? – переспросила она. – Зачем же отказываться от шанса? И я сильно сомневаюсь, что хоть у одной из вас есть малейшая перспектива превратиться в цацу.

Потом она резким движением вскрыла лежавший у нее на столе конверт и сказала, что я могу быть свободна.

Это был мой шанс получить хорошее образование. Профукала. Хотя моя школа стала общеобразовательной именно начиная с моего класса, но пока я там училась, старшеклассники нас ненавидели и постоянно швыряли наши сумки и куртки в лужи и грязные углы, которых было полно на школьном дворе, больше похожем на стройплощадку.

Я даже не сдавала выпускные экзамены. Тогда это было необязательно. По достижении шестнадцати лет можно было просто уйти из школы. Все девочки нашего выпуска, достигшие совершеннолетия, покинули школу перед экзаменами на Пасху. Мы жалели тех, кому еще предстояло учиться целый семестр. Бедняги. Они все еще носили форму, а мы уже зарабатывали деньги. Красились сколько хотели. Большинство, правда, работало на птицефабрике, где форма включала сетчатую шапочку, и от всех несло курятиной на весь автобус по дороге домой. Я же устроилась на фабрику нижнего белья, что было гораздо лучше. Во-первых, нам не приходилось мерзнуть, а униформа представляла собой всего лишь полосатый фартук, наподобие тех, что носят школьные повара, и надевать его нужно было только на рабочем месте. Я занималась упаковкой, работа была чистой, и нужно было лишь быстро научиться складывать и упаковывать вещи. Даже теперь – дай мне разобранную картонную коробку, и я соберу ее с закрытыми глазами.

За несколько недель до пасхальных каникул одна девочка плакала в раздевалке спортзала, а учительница физкультуры все повторяла, что напишет ее родителям письмо, ведь еще есть время изменить решение, но девочка продолжала плакать и утверждать, что это бесполезно, потому что родители уже нашли ей работу, и никто даже слушать не станет. Эта девочка была действительно умной, плюс собиралась на чемпионат округа по легкой атлетике. Я поняла, что она вовсе не хотела бросать школу. Она хотела остаться на лишний семестр, сдать выпускные экзамены и выиграть свои соревнования. Меня это поразило. Мне даже не приходило в голову грустить по такому поводу. Отец говорил, что все эти идеи вроде женского освобождения – пустая трата времени. Фабрика нижнего белья платила три восемьдесят пять в час. Я была намерена разбогатеть.

Я рассказала маме о девочке, плачущей в раздевалке. Мама пожала плечами и сказала, что девочка, конечно, права, но если я настроилась сама стирать свое белье до конца жизни, так тому и быть. Против его воли не попрешь. Что она имела в виду? Против чьей воли надо было идти? Отец не требовал, чтобы я бросала школу. И кто бы еще стирал за меня мое белье? Какие были еще варианты?

К тому моменту Каролин уже покинула школу и дом тоже. Ученикам гимназий не разрешалось бросать учебу досрочно. Но мне и в голову не приходило, что у нее, гимназистки с аттестатом, было преимущество передо мной, или что она, уйдя из дома, оказалась в лучшем месте, чем я.

После ухода Каролин отец дал мне пять фунтов, чтобы я помогла ему разобрать перегородку между нашими с ней комнатами и снова превратить их в одну большую спальню только для меня. Это заняло немного времени. Он демонтировал деревянную раму и выбил доски, чтобы их проще было спустить по лестнице. Затем мы разобрали каркас ее кровати, а рейки отложили для забора. Было весело. Под кроватью Каролин стояла коробка из картона, в которой она хранила свои вещи. Он толкнул ее ко мне по линолеуму и сказал: убери всю эту дрянь.

Там лежала посеревшая заношенная спортивная футболка примерно на три размера меньше моей. Три тампона в коробке. Несколько заколок для волос и резинки с запутавшимися в них длинными темно-коричневыми волосами. Сломанная пластиковая расческа. Розово-белые бумажные полоски, снятые с дешевых гигиенических прокладок. Все это поместилось в маленький пластиковый пакетик для мусора.

Когда мне было шесть лет, муниципалитет сделал на нашей улице отводы из санузлов на первых этажах прямо в канализацию старых прачечных, чтобы не нужно было больше ходить в туалет во двор. Но папа сказал, что сделано плохо. Он видел, как они все обустроили в других домах, как попало навтыкали труб, заделали чем попало, потому что не расщедрились на нормальных штукатуров, а на стенки даже герметика пожалели. Он сказал, что если кто-нибудь и станет ковырять наш дом, то только он сам, и нам не разрешалось впускать в дом никого, кто представлялся сотрудником коммунальных служб. Однако если отца кто-то спрашивал, подсоединился ли он к канализации, он отвечал: какого лешего он должен тратиться, когда всем остальным все сделали бесплатно?

Причина, по которой он не хотел пускать никого внутрь, заключалась в перегородке, которую он установил посередине задней спальни. Однополых детей младше шестнадцати лет не принято было селить в отдельных комнатах. Поэтому в задней спальне он поставил вместо двери две стенки под углом, на одной врезал старую дверь, а на другой оказалась новая. Зате́м он внутри комнаты собрал от вершины этого треугольника раму от пола до потолка, прибив ее прямо поверх линолеума, обшил ее досками, и когда добрался до середины окна, просто остановился. Между перегородкой и стеной осталась небольшая щель над подоконником, через которую можно было передавать записочки. У каждой из нас была половина карниза и своя отдельная занавеска.

Получившиеся комнаты были слишком узки для полноразмерных кроватей, но кто-то выбросил узкую двухъярусную кровать, папа разобрал ее и поставил вплотную к перегородке с двух сторон, где раньше стояла наша старая, двуспальная. Мы все равно могли переговариваться с этих кроватей, потому что сквозь тонкую доску слышно было абсолютно все, даже если шептать. Ночью я протягивала руку, стучала по перегородке и звала сестру детским именем: «Камми, Камми, ты уже спишь? Тебе не холодно?» А она отвечала: «Наверное, у тебя одеяло опять свалилось на пол, подними и закутайся», а я говорила: «Мне придется опустить ноги на холодный линолеум», а она советовала: «Думай теплые мысли. Думай о большом теплом костре и горячей картошке. Представь, что у тебя в кровати лежит огромная горячая картофелина». Я в ответ хихикала, и мне становилось уютнее.

Представь какой-нибудь теплый цвет, велела она, подумай о красном и оранжевом, и розовом. Иногда она просовывала руку в щель у окна, я делала так же, и обе наши руки