расстались. Проходит какое-то время, и к нему подходит однажды его приятель. Тот говорит, что слыхал, будто папа недавно продал мотоцикл, и папа отвечает – мол, ну да, и что с того? И этот парень, Малькольм, говорит, что работает в Бирмингеме и сошелся с бывшей девушкой папы, и она беременна, однако незамедлительно жениться он не намерен, поэтому ищет средства на аборт, который в то время делали тайно за наличные, и еще он знает, что папа испытывал к ней симпатию и только что продал байк, так что нельзя ли взять у него в долг немного денег на это дело? Папа в ответ бьет ему морду и называет куском говна.

Девушка родила ребенка, но Малькольм так и не женился на ней. Скрылся неизвестно куда, а ее отправили рожать и отдавать дитя в приемную семью. Позднее она возвращается домой, устраивается работать в Marks & Spencer, и папа возобновляет отношения с ней. Он приглашает ее на воскресный чай, и все родственники жены приходят на нее посмотреть. Достают лучший сервиз – он же никогда раньше не приводил девушку домой. Целое событие.

А на следующий день мачеха ему заявляет, что поговорила с людьми и выяснила, что девушка так себе. Она родила вне брака, черт-те где, и все знают, что отец ребенка – тот скользкий пройдоха Малькольм Джонс, который давным-давно смотался, но репутация этой девицы испорчена, так что ноги ее больше в этом доме не будет, а еще у него есть маленькая сестренка, и она не должна общаться с подобными особами. Так что, если папа продолжит с этой водиться, пусть рассчитывает только на себя. И он прекращает встречи с той девушкой. Вот на этом моменте своего рассказа папа начинал плакать и говорить, что, будь он настоящим мужчиной, послал бы их всех подальше. Она была прекрасной девушкой, а дурак Малькольм не понимал, какого счастья лишился.

Но тогда бы тебя все бросили, папа, отвечала я. Тебе даже жить было бы негде. Как бы ты справился? А он говорил: ну, я должен был бы убедиться. Будь я мужчиной. Затем, закончив плакать, добавлял: «Надеюсь, она удачно вышла замуж. За человека с деньгами, с профессией. Что у них хороший дом и все такое. Детишки».

Я его слушала и невольно вспоминала дом, в котором выросла, сортир во дворе, бесконечные кучи белья для глажки, тосты со смальцем, яйца, которые папа выбрасывал в кусты, чтобы остальным на ужин ничего не досталось, молоко, которое мы одалживали у соседей, и случаи, когда мы прятались от молочника, приходящего за долгами, и еще – как представитель страховой компании не удосуживался даже близко подойти к нашему дому, поскольку никто не копил сбережений и не делал страховых взносов.

Я вспоминала, как папа говорил маме, что никогда не любил донашивать чужие ботинки. И задумывалась: а кто же он, этот старик, вежливо благодарящий за ежедневный обед и плачущий о несправедливом обращении с женщинами, искренне желая для них лучшей доли? Кто он? И если он перестал быть бойцом, значит, я тоже не дочь бойца. Кем же я стану теперь? И как смогу научиться быть такой? Да знаю, знаю. Хныкхнык. Ме-ме-ме.

Цаца с задранным носом

Примерно к тому времени, когда Каролин с практически идеальными баллами поступила в школу Святой Марии, мы окончательно поменялись размерами, и теперь мне покупались исключительно новые вещи, а потом она их за мной донашивала. Так было логичнее. Я все равно всегда была крупнее сестры, а теперь стала еще и выше. Все равно мне регулярно приносили новые шмотки, потому что одежда, доставшаяся от Каролин, на мне рвалась, и эти вещи однажды просто исчезали, а вместо них появлялись новые. Я не возражала. Мне нравились обновки.

Однажды я нашла в мусорном баке жакет, который для сестры связала баба Мари. В жакет была завернута мертвая курица. Не наша, а какая-то бентамка. Я поняла, что это бентамка, потому что наружу торчала мохнатая лапа. Я миллион лет мечтала об этом жакете. Я понимала, что наверняка уже вырасту из него к тому времени, когда он станет мал Каролин, но все равно его хотела. Жакет был связан из белой шерсти с серебристыми вкраплениями, и на нем были блестящие пуговки. Я стащила его с дохлой бентамки, но весь жакет был залит кровью, а один рукав вообще оторван. Он его даже спрятать не пытался. Просто положил сверху в бак, где его кто угодно мог увидеть. Кем угодно, естественно, стала бы мама. Я сунула руку в мусорку и поплотнее затолкала дохлую птицу вместе с жакетом как можно глубже, а сверху присыпала другим мусором. Я не хотела, чтобы мама увидела.

Позже тем вечером я было подумала достать жакет из мусорки и срезать пуговицы. Бабушка всегда срезала пуговицы со старых вещей, чтобы повторно их использовать, а эти были прямо потрясающе красивые – перламутрово-жемчужные, с четырьмя дырочками. Может, если их срезать и сказать, что случайно где-то нашла, то баба Мари и мне свяжет жакет с блестящими пуговками? Моего размера? Но я боялась идти в потемках щупать дохлую курицу, да и потом, – что я отвечу, когда баба Мари спросит меня про тот жакет? Когда утром приехал мусоровоз, я только увидела в окно, как бак поднимали и вытряхивали. Я даже собралась выбежать на улицу, сказать, что я допустила оплошность и мне нужно сперва кое-что оттуда забрать, но не стала.

Когда из школы Святой Марии пришел конверт, папа сказал:

– Ну все, теперь эта цаца окончательно нос задерет.

А потом он смял конверт и швырнул через всю комнату. Мама не осмеливалась поднять его, пока отец не вышел. Она дождалась, когда хлопнет калитка, когда он пройдет мимо окон, и только потом поставила утюг, подняла письмо, и сперва расправила его, прижав к животу, а потом проутюжила через салфетку.

Моя учеба там даже в теории не рассматривалась. Когда я закончила началку, все школы и так стали общеобразовательными, так что хотя мы и сдавали экзамены почти на отлично, это не обеспечивало поступления в школу Святой Марии. Разве что тем, кто реально хотел там учиться. Был у меня один разговор с учительницей, когда она задержала меня после уроков и спросила:

– А ты не хочешь пойти в школу Святой Марии? Хорошее место.

Я не понимала, о чем речь. Дома никто ничего об этом не говорил. Я пожала плечами и пробормотала что-то