до того, как успела открыть дверь, поняла, что внутри находятся люди, потому что в двери было фактурное стекло, и сквозь него виднелись движущиеся фигуры, как в калейдоскопе. Я тут же передумала заходить и попятилась. Я едва-едва приоткрыла дверь, но мне тут же стало стыдно и страшно, поскольку то, что происходило за дверью, видеть было явно не положено. Однако дверь выскользнула из моей руки, мне пришлось придержать ее ногой и закрыть, и в этот момент я увидела сестру: та лежала на полу, свернувшись в клубок и закрывая руками голову, а отец стоял над ней и пинал ногами. Она не издавала никаких звуков.

Я помню, как на меня нахлынул стыд и как горели ладони, когда я как можно тише захлопнула дверь и отвернулась. Увиденное стерлось из моей головы практически мгновенно. Помню, как в висках давило, как дверная ручка скользила в ладони и как я торопилась закрыть дверь. Потом – ничего. Не знаю, когда позволила себе вспомнить об этом вновь. Прошли годы. Но вот оно, как отбитый черепок на дне ручья: его достаешь из воды и узнаешь рисунок, знакомый с детства, один крошечный фрагмент, связанный в памяти с обеденным столом. Маленький кусочек, но узор угадывается безошибочно. Ты смотришь на отколотый треугольник и помнишь, как выглядела целая тарелка. И думаешь: как я так годами ходила мимо этого ручья, и черепок лежал на виду среди гальки, мусора и сорняков; нужно было только посмотреть вниз и увидеть его. Но я не смотрела.

Я не могу датировать это воспоминание. Ручка двери находилась примерно на уровне моей головы, и мне было трудно поворачивать ее. В передней комнате еще не было сушилок. Должно быть, мне было меньше восьми лет, когда мама начала брать стирку и передняя комната использовалась исключительно для сушки белья. Отец примерно тогда перестал работать на фабрике печенья, и маме пришлось искать работу. Чаще всего она бралась за глажку, но иногда приходилось заниматься и стиркой. Глажение оплачивалось лучше – за каждую вещь, а не за общий объем стирки, – и потребляло меньше электроэнергии.

Отец жаловался на запах утюгов, на стойки и корзины в передней комнате, на постоянное откладывание пятидесятипенсовых монет, чтобы оплатить прачечную. Говорил, что такими условиями мужчину выживают из собственного дома. Тогда он отправлялся в клуб. Мама никогда не отвечала ему. Даже не оборачивалась. Она продолжала вынимать рубашки из корзины, расправлять воротники и резко дергать рукава от плеча до манжет, потом обратно к воротнику, чтобы начать заново. Сначала воротник, плечо, рукава, манжеты, полочки, затем спина. Потом на вешалку. Следующая рубашка. Мне нравился мыльный пар, кисловатый лимонный оттенок исходившего от рубашек пота, остающегося даже после горячей стирки. Мама научила меня утюжить. Всякий раз, когда ей нужно было заняться чем-то другим, например, приготовить чай, я занимала ее место у гладильной доски.

Мама часто бывала у Кэтлин. Утром одалживала молоко. Они вывешивали белье одновременно, чтобы поговорить. Если они видели, что я слоняюсь поблизости и прислушиваюсь, то замолкали. Поэтому я еще старательнее прислушивалась к их беседам. Большинство разговоров было довольно скучным. Что приготовить на ужин. Успеют ли простыни высохнуть до дождя или будут висеть на веревках всю неделю. Что мальчишки Кэтлин натворили в школе. Чем занимается ее муж на огороде. Есть ли у нас лишние яйца. Когда они замечали меня, то сжимали губы и слегка качали головами в моем направлении. «Эта» – так они меня называли. Опять эта пришла, уши развесила.

Отец был Сам, а Каролин звали Твоя Девочка.

– Я слышала, Твоя Девочка поступила в школу Святой Марии. Ну и как теперь вы собираетесь ее обеспечивать? Там нужны учебники и разные принадлежности, обувь для улицы и сменка, хоккейные гольфы и бог знает что еще. Я слышала, соседские девочки тоже собирались поступать, но – близнецы, родители просто не потянут.

– Я опять слышала Твою Девочку прошлой ночью. Как же ему не стыдно! Ах да, я отложила тебе порцию картофельного пирога с сыром. Заскакивай вечером.

Мне нравился пирог Кэтлин с картошкой и сыром. Я его уже пробовала. Она вилкой делала картофельные пики, а затем запекала в духовке до золотистой и хрустящей корочки. Я оставляла эту корочку напоследок и ела руками. Кэтлин вообще очень вкусно готовила. Она пекла гигантские йоркширские пудинги и нарезала их квадратиками, заливая сверху луковой подливкой. Готовила рисовую кашу, которая долго томилась в нижней духовке, пока не приобретала кремовый розоватый оттенок, и когда съедали содержимое тарелки, к стенкам прилипало все самое вкусное, и эти комочки можно было снять ножом.

Как только она упомянула сырный пирог с картофелем, я стала думать только о еде. Почти пропустила то, другое, о чем она сказала. Или почти сказала. И это было самое внятное, что я когда-либо слышала о Каролин.

Меня беспокоило одно обстоятельство, связанное с этим событием, – фраза «Я слышала твою девочку». Потому что, когда отец ее бил, она не издала ни звука. Значит, это продолжалось постоянно, иначе зачем переставать плакать? Ты плачешь, только когда это бывает всего раз.

Но что, если звуки были? Звуки, которые тетя Кэтлин слышала в своей спальне по соседству? Означает ли это, что моя сестра ежедневно кричала о помощи на протяжении шестнадцати лет, а я абсолютно не сохранила воспоминаний об этом? Означает ли это, что мне удалось удержать один маленький фрагмент памяти, мгновение реальности, как немое кино, но я совершенно исключила саундтрек?

Моя сестра не всегда была невидимой. Иногда она возникала на периферии моего зрения, и тогда можно было безопасно глядеть на нее несколько секунд. Но редко. Мы ходили в одну начальную школу, значит наверняка ездили на одном автобусе на уроки плавания, подпевая радио, или играли на одной площадке на переменах. Игнорировать братьев и сестер в школе – это совершенно нормально.

Во время обеда было не обязательно идти играть на улицу. Кто хотел, мог отправиться в библиотеку. Там, конечно, полагалось читать книги, но если будешь тихонько писать или рисовать, никто не станет возражать. Я никогда не ходила в библиотеку, потому что после обеда на игровую площадку выносили игрушки. Были «кузнечики», ходули, кольца и скакалки. Если пообедать очень быстро, можно успеть захватить ходули. «Кузнечики» были ржавые и никуда не годились, поэтому мы притворялись, что это мотоциклы, и таскали их по асфальту. А Каролин, наверное, уходила в библиотеку.

А еще к нам однажды на весь день пригласили учителя по искусству. Все классы смогли с